Пучина, по которой мы мчимся, уже не пучина, а только покров над бездной духа. И вновь нам кажется, что стихии не несут нас, а мы сами управляем челном.
Миг -- и рассеивается фантасмагория. Туманы поднимаются. Маяк,
гостеприимно нас звавший к суше, оказывается далеким месяцем, плывущим в высях. И снова руль падает из наших рук, и снова на хрупком челне сознания несемся мы по необозримому океану бессознательных сил природы.
Тщетно тогда простираем мы руки к свету.
Этот свет, далекий и всемирный, есть свет всеобщего, бессодержательного сознания. Холод наполняет равнодушные пространства.
Вот он оковывает психологическую пучину блеском, и блеском, как металлическим обручем окованная, уже бессильно пучина бьется в горизонты. В зеркале вод, теперь успокоенных, отражается месяц вместе с небом, где он замерз. Глядя на отражения, нам кажется, что опять исчезла грозящая пучина и челн личного сознания, озаренный всеобщим сознанием, плавно проносится между двумя небесами. Эти небеса -- верхнее и нижнее -- познавательные нормы, сверху и снизу объемлющие свое содержание. Буря бессознательности, нас охватившая, оказывается... бурей в стакане воды. Так по крайней мере нам снится.
Психология, опрокинувшая все устои нашего представления о нас самих, оказалась Химерой, на миг смутившей наш сон. Челн сознания, едва не затопленный Хаосом, едва не зачерпнувший мутную волну безумия, теперь -- только птица -- лебедь, распластанный в небе.
Белый лебедь личного сознания, омытый эфиром вселенной, нежно млеет и тает в голубом -- в голубом небе вселенского сознания.
Вольно и плавно мчит он нас к последней цели, теперь склоненной над нами таким ясным, таким холодным месяцем.
1904