"Все существа, в силу дел своих, переходят в высший чин: так последующее может достигнуть сана первого существа; "говорун" хорошими делами может достигнуть степени последующего, "молчальник" степени говоруна, даи степени молчальника и сравнивается с ним. Таков порядок мира во все времена и эпохи".
Хотя мы и не видим во всем этом полного и в особенности довольно логического отрицания или объяснения мироздания и миросуществования, однако мусульманские писатели признают в этой степени исмаилитов материалистами. Вероятно в учении исмаилитов были другие дополнительные толкования, потому что мираж, от которого они отправляются, не уничтожает логически идеи Божества, а теория образования и соединения телесных частиц не удовлетворяет требованиям материализма. Как бы то ни было, материальное направление исмаилитского учения не подлежит сомнению, и восьмая степень открывает прозелиту, что в мире нет чудес и чудесного. Это говорится не прямо, но в приложении к "говоруну" или посланнику: прозелиту внушается, что истинные чудеса посланного состоят в поставлении известных политических учреждений, образующих хорошее правительство; в положении разумных начал, составляющих правильную философскую систему; в сообщении разумного учения, посредством которого все, относящееся к первобытному образованию неба и земли, все субстанции и аттрибуты мира прилагались бы к действительности вещей, аллегорическим ли способом, понятным только мужам сведущим, или в общедоступных выражениях; наконец чудеса состоят в изобретении религии, легко и удобно принимаемой человечеством. Так как в памяти прозелита все еще остается смерть, воскресение мертвых, страшный суд и будущая жизнь, то исмаилиты объясняют эти догматы только непрерывной революцией планет и вселенной (простительная на Востоке наклонность к мистицизму даже и у материалиста!) и явлением и разрушением предметов, в следствие разных комбинаций. Все это, говорят исмаилиты, сообразно учению, изложенному в философских книгах.
Мы видим из догматов восьмой степени, что политические учреждения занимают в учении исмаилитов весьма неважное место, и что они отдаются на произвол нововводителя. Дерзкая и хитрая уловка, впрочем, может быть, и неумышленная, потому что религия на Востоке всегда занимала первое место по добровольному согласию людей. Разумеется такое темное положение политических начал должно было принести большую пользу реформаторам и в благонамеренных руках могло сделаться источником великого блага. К сожалению, история показывает нам совсем другое. Исмаилиты постепенно отрицают имамат даже последнего имама, для того, чтоб внушить прозелиту ожидание другого, необыкновенного имама, которым мог быть всякий ловкий и счастливый авантюрист.
Но пора, наконец, приступить к девятой и последней степени исмаилитского учения. Естественно ожидать здесь раскрытия какой нибудь новой системы или верования, или, по крайней мере, поведения, но исмаилиты предлагают адепту лишь придерживаться материализма, следуя системе какого нибудь философа, признающего вечность существенных начал субстанций, вечность мира. Там, где прозелит думает вступить на новый путь, он видит себя вдруг покинутый собственному произволу: он может, если ему вздумается, предаться и эклектизму, который ни сколько не возбраняется, но во всяком случае прозелиту предлагается опытное, наблюдательное изучение явлений. Так он должен рассматривать, различна ли причина от действия, которое она производит, разбирать разные переходы материя из одного состояния в другое, отношения разума к душе и проч. Нельзя не отдать на этот раз справедливости исмаилитам: всемогущее a posteriori, к которому пришел наш век, было уже принято тайною школою мусульманских материалистов, еще за десять столетий раньше наc и притом в самых широких размерах. Исмаилиты предлагают сопоставлять явления самые разнородные и из них выводить заключения. Только я весьма сомневаюсь, чтоб разрешение изучать системы греческих философов и анализировать видимые явления послужило к чему нибудь исмаилитам: по крайней мере мы не знаем никаких плодов этого изучения, и те, которые вздумали бы сваливать результат исмаилитского учения на греческих философов, очень бы ошиблись в своих заключениях.
В этом делении с первого шага реформа является в противоречии сама с собой: упрекая светскую власть в хищничестве и развращении, что же делают исмаилиты? Делят на ступени свое общество, отличают привиллегированных от толпы, и, подобно многим другим учениям, продолжают исключительное пристрастие природы, без которого, впрочем, не было бы разнообразия в творении. Это распределение человечества по ступеням основывается не на нравственном превосходстве, а на мере заслуг секте, на степени раскрытия тайн общества верному слуге. Кроме этой вопиющей несправедливости неравенства, здесь является несколько других чудовищных злоупотреблений: разделение на иерархические отделы сопровождается безусловным повиновением низшего отдела высшему, так что последний или самый низкий разряд состоит под гнетом шести высших. Не малая табель!... Во-вторых, знание, самое благородное достояние всего человечества, составляет удел лишь избранных, немногих: только в девятой и последней степени человек приобретает право, принадлежащее ему при самом рождении, знать все, чем поражается его мысль.
Требуя неограниченного послушания имаму, предоставляя его воле политическое устройство, то есть самую живую и существенную часть человеческого бытия, исмаилитское учение до того проникается скептицизмом, что не останавливается в отрицании на полпути, и возгласив: "нет ничего истинного", чему можно бы верить, оно дополняет эту фразу другой половиной: "и все позволено" -- разумеется, посвященному в девятую степень. Таким образом скептицизм, доведенный до жестокого злоупотребления, разражается с одной стороны самым отчаянным деспотизмом, имеющим в виду лишь узкие интересы имама, а с другой полным отрицанием нравственности: на исмаилита налагается только одна узда -- повиновение имаму, только одна клятва священна -- клятва имаму своему. Не мешало бы исмаилиту спросить самого себя: но почему же это одно обязательство свято? К сожалению мы видим, что и до сих пор мусульманину не приходили в голову самые простые вопросы, как, например, какое право имеет на него и на его имущество губернатор? -- нечего и говорить о вопросах шире и выше, например, какое имеет на него право земля, на которой он живет? Исмаилизм держится также в этой непрактической вере, а между тем стремится к разрешению более трудных задач.
Достойно всякого проклятия, что это отрицание нравственности и это заклание прав личности совершается с наглым коварством не во имя общего блага, а просто для имама. Тем позорнее результат учения. Полный разгул страстям и рабское подчинение имаму -- вот весь символ исмаилитского исповедания. Реформа -- религиозная, реформатор -- деспот: вот весь смысл исмаилитского учении, принявшего восточный характер. А между тем какие прекрасные плоды могло бы привести учение, отправляющееся от скептицизма! Можно сказать утвердительно, рассматривая исмаилитские степени посвящения, что исмаилизм сбивается с полпути и, уничтожив религию, отринув предания и исторический труд, устанавливается лишь на одном деспотизме, которым и держится секта. Конечно разрешенному на все, кроме ослушания, исмаилиту предоставляется искание истины, но только в мире материальном путем опыта: нравственные убеждения и принципы, основанные на нраве личности, уничтожены и невозможны, разве только на исмаилита найдет какая нибудь блажь подчиняться тому, над чем учение смеется. Мы не оставим без внимания и это маленькое стремление к знанию и прогрессу, и отметим его, как утешительную черту в ультра-скептическом учении исмаилитов.
О первобытных цивилизациях мира замечают, что они носят характер материализма: религиозные и политические инстинкты в них мало развиты, но видна большая способность к ремеслам, математическим и астрономическим знаниям, виден ум положительный, направленный к торговле, благосостоянию и удобствам жизни. Многие черты из этих цивилизаций найдутся и у исмаилитов.
Какой же исход исмаилитского учения? Духовное соединение с имамом, исполняя на деле его устав. О рае покамест учение молчит.
Для распространения такого-то учения были разосланы в разные страны "даи", "пригласители", действовавшие более или менее успешно. Миссионеры исмаилитские снабжались особенной инструкцией, которую необходимо также рассмотреть, чтоб познакомиться еще более с темою учения.