Между тѣмъ время не шло, а летѣло. Трудно изобразить, какое множество усилій, сколько изобрѣтательности и остроты ума тратилъ поселенецъ на такія вещи, которыя стоятъ у насъ гроши. На каждомъ шагу его стѣсняло отсутствіе практическихъ знаній и навыковъ, и если упорный трудъ приводилъ его все-таки къ цѣли, то это доставалось не иначе, какъ цѣной огромной затраты времени. Всякая поставленная цѣль увлекала Митю до самозабвенія, и онъ успокаивался не раньше, какъ задача, какой бы трудной она ни представлялась, оказывалась рѣшенной. Каждое новое орудіе расширяло кругъ примѣненія его силъ. У него вмѣстѣ съ долотомъ появилась деревянная посуда; внизу у рѣчки появился небольшой балаганъ, срубленный изъ бревешекъ, съ крышей изъ бересты, которая не пропускала дождевой воды. Возлѣ балагана, ближе къ морю, Митя устроилъ небольшую градирню, резервуаръ которой онъ сложилъ изъ камней, скрѣпленныхъ самодѣльнымъ цементомъ изъ песка и толченаго известняка. Неуклюжее сооруженіе это требовало меньше времени, а снабжало его большимъ количествомъ соли, которую Митя копилъ съ мыслью употребить ее на засолку рыбы. Вечеромъ, когда онъ въ видѣ отдыха сидѣлъ на вершинѣ утеса, любуясь моремъ и живописнымъ устьемъ рѣчки, взоръ его невольно скользилъ по кривымъ верхушкамъ лиственницъ, озаренныхъ послѣдними лучами заходившаго солнца, и онъ мысленно выбиралъ изъ нихъ ту самую высокую, изъ ствола которой собирался выжечь или выдолбить челнокъ взамѣнъ утлаго плотика, на которомъ не рѣшался пускаться въ море даже въ самую тихую погоду. Его пугала мысль о береговомъ теченіи, объ отливѣ, когда струя отступавшаго моря могла унести его далеко отъ берега, отъ этого мѣста, съ которымъ онъ уже свыкся, которое успѣлъ полюбить.
Холодныя ночи и участившаяся непогода все чаще и чаще наводили его мысли на ужасную гостью, на зиму, которая рано или поздно должна была наступить. Приближеніе ея будило въ Митѣ серьезную тревогу. Онъ не представлялъ себѣ ясно, что ожидаетъ его на этомъ обнаженномъ, открытомъ дуновенію полярныхъ вѣтровъ берегу. Еще не испытавъ нашествія страшной гостьи, Митя заранѣе страшился ея приближенія. Особенно тревожили его два вопроса: жилище и запасы. Было ясно, что въ той на живую руку сложенной хижинѣ, которая, худо ли, хорошо ли укрывала его пока отъ непогоды, нечего было и думать зимовать. Надо было заранѣе построить что-нибудь солидное. Размышляя о матеріалѣ, Митя пришелъ къ заключенію, что лучше всего остановиться на камнѣ. Рубить бревна, а главное втащить ихъ наверхъ, туда въ щель, которая представляла прекрасную защиту отъ вѣтра, нечего было и думать, а жить въ лѣсу Митя не хотѣлъ, -- онъ все еще боялся его угрюмой чащи. Каменная землянка представлялась тѣмъ болѣе удобной, что для сооруженія ея было достаточно двухъ стѣнъ, даже одной, такъ какъ остальныя составляла естественная стѣна утеса.
И вотъ все свободное время Митя сталъ тратить на заготовку строевого матеріала. Неровный характеръ мѣстности и крутой склонъ осыпи заставили Митю пользоваться парой полозьевъ, скрѣпленныхъ въ формѣ самыхъ первобытныхъ дровней. Къ счастью матеріалъ, именно, камень, былъ подъ рукой и лежалъ часто въ непосредственной близости жилья. Мохъ, которымъ Митя думалъ замѣнить цементъ, онъ нашелъ въ изобиліи въ тундрѣ. Это былъ бѣлый, какъ сливки, пушистый оленій ягель, всегда мягкій и слегка влажный благодаря сырому климату побережья. Теперь тѣсный дворъ его жилья представлялъ безпорядочную картину груды моха, которая росла съ каждымъ днемъ, и цѣлой кучи неровныхъ каменныхъ плитъ, такъ какъ именно такіе обломки представлялись Митѣ всего болѣе подходящими для намѣченной постройки. На мѣстѣ разореннаго шалаша, который Митя перенесъ пока за ограду, медленно росла теперь солидная каменная стѣна. Текущія работы не позволяли заняться постройкой всецѣло, и это было досадно. Неопытный каменьщикъ не разъ принужденъ былъ снимать уже сложенные ряды камней, потому что неровно выведенная стѣна грозила рухнуть или развалиться.
Въ самомъ разгарѣ, когда въ головѣ наивнаго строителя, послѣ опыта многихъ неудачъ, уже сложились главные принципы архитектурнаго искусства, работу внезапно пришлось бросить.
Это было въ концѣ лѣта. Рано утромъ въ послѣднихъ числахъ іюля Митя сталъ спускаться къ рѣчкѣ, намѣреваясь заняться обычной рыбной ловлей. День былъ пасмурный и, какъ исключеніе, тихій. Тѣмъ страннѣе показался Митѣ видъ рѣчного устья. На всемъ пространствѣ въ морѣ и въ самой рѣкѣ вода рябила и серебрилась тысячью блестокъ, будто поверхность ея привелъ въ это странное состояніе вѣтеръ, или какъ будто какая-то подводная сила будоражила воду. Въ первое мгновеніе Митѣ пришла въ голову дикая мысль: не начинается ли здѣсь подводное изверженіе, не кипитъ ли вода подъ внезапнымъ пробужденіемъ подземнаго огня? Вѣдь стоитъ же на всемъ побережьи Тихаго океана множество вулкановъ? Странное явленіе не прекращалось. Митя послѣ короткаго колебанія тронулся съ мѣста и сталъ спускаться, не отрывая глазъ отъ удивительной картины. Вода въ рѣкѣ и въ морѣ положительно кипѣла, а между тѣмъ надъ поверхностью ея не замѣтно было ни малѣйшаго слѣда пара. Что это такое? Подгоняемый любопытствомъ, Митя кинулся со всѣхъ ногъ къ берегу. Въ водѣ густой, сплошною массою шла небольшая серебристая рыба. Это была сельдь, которая двигалась въ рѣку метать икру, обычный ходъ ея, о которомъ Митя слыхалъ, но котораго ему никогда не приходилось видѣть собственными глазами. Рыба не плыла, а "перла" такою густой толпой, что вода рѣки выступала изъ береговъ. Тамъ и сямъ сплоченная масса вздымалась серебристымъ, выпуклымъ щитомъ надъ водой, и тогда множество рыбъ, очутившихся внѣ родной стихіи, прыгало въ воздухѣ, сверкая стальными полосками, пока судорожныя движенія не увлекали ихъ снова въ воду. Такой ужасающей массы рыбы Митя никогда не видалъ. Туча чаекъ, баклановъ и другой морской птицы, собравшейся ни вѣсть откуда, висѣла надъ добычей. Каждое мгновеніе десятки птицъ съ рѣзкимъ, веселымъ крикомъ кидались внизъ, взлетали съ серебристой бившейся добычей въ когтяхъ, снова падали, взлетали или уносились но направленію хмурыхъ стѣнъ утеса. Гомонъ, крикъ и суетливое движеніе наполняли воздухъ. Митя вошелъ въ воду. Голыя ноги его испытывали тысячи толчковъ тупыхъ рыбьихъ рылъ, слѣпо тыкавшихся въ новое препятствіе. Не стоило хватать добычу руками. Митя сбѣгалъ въ балаганъ и притащилъ лопату, которою принялся, какъ ковшомъ, кидать рыбу на берегъ вмѣстѣ съ водою. Но черезъ пять минутъ онъ прекратилъ это занятіе, потому что на пескѣ лежала груда шевелившейся и плясавшей рыбы. Куда дѣвать такую добычу? Что дѣлать съ нею? Митя недоумѣвалъ. А между тѣмъ рыба шла и шла, какъ будто морскія нѣдра извергали все свое богатство и втискивали его въ тѣсные предѣлы рѣки.
Это замѣчательное явленіе наблюдается во многихъ рѣчныхъ устьяхъ. На Сахалинѣ и на всемъ побережьи Восточной Сибири оно принимаетъ необыкновенные размѣры и представляетъ въ концѣ концовъ такой особенный характеръ, что извѣстный изслѣдователь Сибири, ученый Миддендорфъ далъ ему названіе "ходъ до смерти". Наиболѣе рѣзко выраженъ этотъ ходъ для всѣхъ породъ лососевыхъ рыбъ. Въ концѣ лѣта рыбы этой породы, именно кета и горбуша, огромными, густыми стаями входятъ въ рѣки и поднимаются далеко вверхъ, преодолѣвая самое быстрое теченіе. Онѣ перепрыгиваютъ водоскаты, пороги и водопады, стремясь все дальше и дальше отъ моря, забираясь иногда въ самые истоки рѣкъ на тысячу верстъ отъ устья. Достигнувъ цѣли, онѣ забираются въ затоны, въ заводи или въ проточныя озера съ чистой холодной водой и мечутъ тамъ икру. Долгій подъемъ, борьба, съ теченіемъ не обходятся рыбѣ даромъ. Напряженно работая мышцами, рыба въ это время почти ничѣмъ не питается, и потому по мѣрѣ хода она тощаетъ все сильнѣе и сильнѣе. Самый видъ ея измѣняется до неузнаваемости: кожа покрывается мелкими бугорками напоминающими сыпь, на чешуѣ появляются ярко-красныя пятна, а у самцовъ на челюстяхъ выростаютъ крючки, располагающіеся такъ, что ротъ остается постоянно открытымъ. Вслѣдствіе исхуданія, мясо рыбы становится сухимъ, дряблымъ и, вмѣсто обычнаго для лососей розоваго цвѣта, дѣлается бѣлымъ; чѣмъ выше по рѣкѣ, тѣмъ въ большей степени обнаруживается истощеніе рыбы... Она уже не можетъ сопротивляться самому слабому теченію. Выставивъ спинной плавникъ изъ воды, ткнется такой изнуренный лосось гдѣ-нибудь въ песокъ около самаго берега или за карчей и стоитъ неподвижно, какъ мертвый. Ее можно взять въ руки, и она не въ силахъ сопротивляться. Рыбы, попавшіе въ струю теченія, уносятся силой его назадъ, и гдѣ-нибудь ниже волна выкидываетъ ихъ обезсиленныхъ на берегъ, такъ что края его бываютъ усѣяны трупами ея, издающими тяжелое зловоніе. Метаніе икры въ конецъ изнуряетъ рыбу, и послѣ него лососи погибаютъ, такъ что изъ всего множества рыбы, которая ежегодно входитъ въ рѣки, ни одна не возвращается назадъ. Молодые, выклевавшіеся изъ икры лососки еще въ тотъ же годъ скатываются по теченію въ море, чтобы черезъ нѣкоторое время войти въ рѣку взрослыми особями и въ свою очередь погибнуть.
За сельдью пошла кета и горбуша. Митя положительно растерялся отъ этого изобилія. Однако нельзя было терять времени, потому что рыба. могла обезпечить его запасами на всю зиму. Но солить или коптить рыбу Митя не могъ и остановился на мысли вялить ее на воздухѣ. Онъ устроилъ возлѣ балагана на скорую руку цѣлый рядъ подставокъ въ родѣ тѣхъ, какія употребляютъ рыбаки для высушиванія сѣтей, и въ нѣсколько дней навѣсилъ на нихъ сушиться столько рыбы, сколько могъ не наловить -- ловля не представляла затрудненій, -- а вычистить. Увы, надеждамъ на обильное обезпеченіе не суждено было осуществиться вполнѣ! Сильная влажность этого проклятаго, сырого климата была, должно быть, причиной, почему на вывѣшенной рыбѣ уже черезъ два дня завелись въ неописуемомъ множествѣ громадные, бѣлые черви. Они шевелились въ цѣломъ лабиринтѣ проѣденныхъ ими отверстій и сотнями падали внизъ на землю, на которой копошились и ползали во всѣ стороны. Митя не зналъ, что дѣлать отъ досады. Оставалось утѣшаться, что хоть часть богатаго улова могла служить пропитаніемъ, какъ ни противно было бы натыкаться въ рыбьемъ мясѣ на засохшіе, скрюченные трупы червяковъ.
Должно быть, ходъ рыбы и необычайное обиліе ея въ рѣкѣ вызвали на берега ея всѣхъ наличныхъ обитателей тайги, потому что, къ своему ужасу, Митя обнаружилъ въ одно утро обильные медвѣжьи слѣды кругомъ своего балагана и тамъ, гдѣ лежалъ вытащенный на берегъ плотъ его. Казалось, съ нимъ хотѣла познакомиться цѣлая семья, и появленія членовъ ея у самыхъ дверей своего жилья Митя могъ ожидать со дня на день. Онъ опасался, какъ бы звѣри, дѣйствительно, не перестали церемониться съ нимъ. Они легко могли утерять естественный страхъ къ человѣку, вслѣдствіе того, что привыкли въ теченіе лѣта къ стукотнѣ его, къ дыму костра и къ другимъ проявленіямъ человѣческаго сосѣдства.
Побуждаемый этими соображеніями, а также медленнымъ, но неизбѣжнымъ наступленіемъ холодовъ, Митя съ лихорадочной поспѣшностью продолжалъ сооруженіе своего дома. Неудачи продолжали преслѣдовать его. Крыша, надъ устройствомъ которой онъ потратилъ много усилій ума, два раза провалилась и въ оба раза сильно повредила уже выведенныя стѣны. Также не ладилось дѣло съ печью или очагомъ, предметомъ усиленныхъ заботъ, такъ какъ только огонь могъ спасти несчастнаго отъ всѣхъ ужасовъ невѣдомой, пугавшей его зимы. Дожди и страшная осенняя сырость не давали высыхать цементу, какъ ни старался помочь тому Митя, раскладывая внутри постройки огонь, на которомъ сжигалъ цѣлые груды хворосту.
Теперь дѣятельность новаго Робинзона представляла не спокойную планомѣрную работу, какъ въ серединѣ лѣта, когда онъ переходилъ отъ предпріятія къ предпріятію, а являлась какимъ-то лихорадочнымъ, безпорядочнымъ метаньемъ отъ одного дѣла къ другому, среди опасливыхъ мыслей, какъ бы не опоздать съ тѣмъ, съ другимъ. Неудачи и опасенія совсѣмъ было разстроили Митю. Иногда въ головѣ его даже мелькала мысль, не уйти ли отсюда, пока не настала зима. Но когда онъ оглядывался кругомъ на вещи и предметы, которыхъ прежде не было, которые "создалъ" онъ, и начиналъ представлять себѣ картину странствованія навстрѣчу неизвѣстному, передъ нимъ вставало воспоминаніе похода черезъ тайгу, вставала каторга... Правда, тамъ были люди, но не самъ ли онъ бѣжалъ отъ нихъ.