Однако малодушіе или даже уныніе не могли продолжаться долго: предаваться размышленіямъ было некогда, слишкомъ много заботъ и труда осаждало со всѣхъ сторонъ.
Уже въ серединѣ августа, именно 15 числа, начались ночные морозы. Утромъ иней лежалъ бѣлымъ покровомъ на травѣ, облѣплялъ деревья и кусты, хотя на высоту, гдѣ находилось жилье одинокаго поселенца, морозъ еще не проникалъ. Въ серединѣ дня теперь стояла обыкновенно прекрасная погода: дожди и туманы прекратились, яркое солнце освѣщало землю, прозрачный, какъ то бодрившій свѣжій воздухъ вселялъ въ душу радость и разгонялъ сомнѣнія.
Митя дѣятельно готовился къ зимѣ. Онъ не зналъ, какая она здѣсь, но ожидалъ самаго худшаго. Она представлялась ему косматымъ, злымъ чудовищемъ, живущимъ гдѣ-то вдали кругомъ полюса. Каждый новый день Митя съ нароставшей тревогой смотрѣлъ на востокъ, откуда должна была появиться въ бѣломъ уборѣ крутящагося снѣга, предшествуемая завываніемъ мятелей, страшная гостья.
Онъ перетащилъ свои запасы сильно попорченной рыбы наверхъ и сложилъ ихъ на дворѣ, словно полѣнницу дровъ, надѣясь, что морозъ скоро превратитъ вяленыя рыбины въ твердыя доски. Тутъ же лежала груда морской капусты, сколько только ему удалось запасти этого овоща, въ которомъ вмѣстѣ съ ягодой онъ видѣлъ свое спасеніе отъ цынги. Въ ясные дни сморщенные листья этой водоросли приходилось раскладывать на солнопекѣ, чтобы въ нихъ не завелось слишкомъ много гнили. Груда сухого валежника, сложенная вдоль изгороди, представляла складъ топлива и вмѣстѣ съ тѣмъ стѣну, которая могла встрѣтить первый напоръ какого-либо врага, будетъ ли то человѣкъ или звѣрь, выгнанный голодомъ изъ тайги. Скудный запасъ одежды принудилъ Митю тронуть сумку съ патронами, которые онъ берегъ пуще зенницы ока. Штукъ пять большихъ тюленей, за которыми Митя тщетно охотѣлся, подстерегая ихъ на лежбищѣ близь устьевъ рѣки съ самодѣльной острогой въ рукахъ, пали, наконецъ, жертвой его выстрѣловъ, звуки которыхъ въ первый разъ огласили тайгу. Одинъ тюлень, къ немалой досадѣ охотника, затонулъ было на глубокомъ мѣстѣ прежде, чѣмъ Митя успѣлъ добраться до него, но черезъ нѣсколько дней, возвращаясь съ кладью моха и ягоды съ тундры, Митя нашелъ его выкинутый трупъ на берегу. Мясо его, правда, уже не годилось въ пищу, но шкура -- самое цѣнное, и подкожный жиръ для будущей лампы должны были пойти въ дѣло.
Прежде чѣмъ замерзла рѣчка, Митя совершилъ еще одно плаваніе, чтобы заготовить запасъ глины на зиму, такъ что, когда давно ожидаемая стужа, наконецъ, грянула, Митя увидѣлъ себя окруженнымъ разными матеріалами: складами пищи, топлива и другихъ вещей, которыя должны были поддерживать его жизнь и давать работу въ долгіе часы вынужденнаго сидѣнья подъ кровомъ.
Зима наступала быстрыми шагами. Ночные морозы пудрили бѣлымъ налетомъ окрестность. задергивали воду блестящимъ зеркаломъ гладкаго льда, который таялъ потомъ въ послѣполуденные часы, если свѣтило солнце. Въ морѣ появлялись отдѣльныя плавучія глыбы, которыя приливъ пригонялъ нерѣдко къ берегу, гдѣ холодъ постепенно уширялъ кайму ледяной забереги. Вмѣстѣ съ метелями съ сѣвера и сѣверо-запада, стало сыпать снѣгомъ; бѣлое одѣяло его покрыло ровнымъ слоемъ тундру, засыпало лѣсъ и скрало границу между сушей и моремъ. Темная полоса открытой воды виднѣлась теперь лишь на восточномъ горизонтѣ; въ этомъ направленіи тянулось безобразно изуродованное хаотическими скопленіями льдинъ ледяное поле. Оно, точно живое, стонущее лицо земли, страшно трещало и грохотало при каждомъ приливѣ, когда подпиравшая ледъ вода шевелила весь ледъ, словно гигантскую скатерть.
Утромъ, когда багрово-красный шаръ солнца сквозилъ сквозь густой морозный туманъ, висѣвшій надъ моремъ, яркій отблескъ розовыхъ лучей его игралъ на льдистыхъ краяхъ приподнятыхъ льдинъ. Въ тихіе дни туманъ не только не расходился, но, казалось, ползъ къ сушѣ вмѣстѣ съ ледяной струей холода, и тогда мутный пологъ его надолго окутывалъ всю окрестность. Въ морозной тишинѣ слышно было, какъ кололся ледъ, лопалось съ трескомъ дерево, сочная древесина котораго не выдержала мороза. Громко, словно пушечный выстрѣлъ, трескалась замерзавшая почва.
Первые морозы уже принесли съ собой. невыразимыя страданія. Каменная хижина оказалась холодной клѣткой, въ которой жалкій обитатель ея находилъ пріютъ лишь возлѣ печи, когда въ ней трещалъ огонь. Но и то ледяной потокъ воздуха, устремлявшійся сквозь щели плохо сколоченной двери, свободно гулялъ по тѣсному и слабо освѣщенному пространству, такъ что пламя грѣло, только пока горѣли дрова и лежала куча тихо тлѣвшихъ угольевъ. Тюленьи шкуры, плохо очищенныя, покоробленныя морозомъ, лежали еще въ углу, ожидая своей очереди превратиться въ неуклюжую одежду, и хотя Митя надѣвалъ всю имѣвшуюся у него одежду, онъ дрогъ невыносимо. Первая обильная снѣгомъ метель обнаружила, какою ужасною западней могло оказаться жилище, которое Митя заложилъ въ расщелинѣ горы въ надеждѣ найти здѣсь укрытіе отъ вѣтра. Правда, вѣтеръ залеталъ сюда порывами, но, когда поднялась ужасная метель съ сѣверо-запада, вѣтеръ погналъ крутящіеся столбы снѣга съ тундры на пологіе сѣверные скаты гряды съ края которой въ пропасть валились настоящіе снѣгопады. Катастрофа произошла ночью. Митя проснулся во мракѣ. Вмѣсто слабаго свѣта, который обыкновенно просвѣчивалъ утромъ сквозь перепонку рыбьей кожи, натянутой въ маленькомъ оконцѣ, внутри хижины царилъ мракъ, среди котораго вой и свистъ вѣтра звучали хватающе за душу тоскливо. Сперва Митя думалъ, что ночь не прошла еще. Но время шло, а не становилось свѣтлѣе. Онъ поднялся со своего мохового ложа, дрожа и нервно зѣвая отъ холода, высѣкъ огонь и попытался растопить печь немногими сухими полѣшками. Отъ нихъ повалилъ густой дымъ, который вмѣсто того, чтобы тянуть въ трубу, волнами заходилъ кругомъ. Задыхаясь и кашляя. Митя кинулся къ двери. Она чуть-чуть поддалась подъ его плечомъ, словно снаружи ее завалило чѣмъ-то мягкимъ и тяжелымъ. Въ образовавшуюся узкую щель ввалился свѣжій бѣлый снѣгъ. Митя въ отчаяніи и не понимая еще, что случилось, навалился на дверь изо всей мочи, но она не поддавалась, а только скрипѣла. Онъ схватилъ пригоршню снѣга и прижалъ имъ тлѣвшій, сильно дымившій костеръ. Кашляя и жмурясь отъ дыма, несчастный кинулся въ постель лицомъ въ мохъ, задыхаясь въ полномъ мракѣ, который не позволялъ судить о массѣ наполнявшаго хижину дыма. Такъ лежалъ онъ около часу, пока не стало легче дышать. Не было сомнѣнія, что его завалило снѣгомъ. Но какъ велика была груда его? Митя принялся разгребать снѣгъ въ дверную щель, стараясь пріотворить ее шире и шире. Послѣ долгихъ часовъ упорнаго труда, заваливъ хижину снѣгомъ, мокрый, въ мерзлой одеждѣ, невольный плѣнникъ увидѣлъ, наконецъ, брезжущій свѣтъ въ томъ узкомъ и длинномъ туннелѣ, который онъ прорѣзалъ сквозь снѣговой завалъ. Счастье, что главную массу снѣга вѣтеръ сваливалъ не на крышу, а нѣсколько дальше отъ карниза горы, на дворъ, иначе обвалившаяся подъ невыносимымъ грузомъ кровля еще этою же ночью придавила бы Митю. Нечего было и думать удалить снѣгъ сегодня. Митя удовольствовался тѣмъ, что залѣзъ на крышу и прочистилъ трубу. Это позволило ему зажечь небольшой огонекъ и обогрѣть полузамерзшее тѣло.
Опасаясь, чтобы новая метель не вызвала окончательной катастрофы, Митя не могъ придумать ничего иного, какъ накрыть устье своей щели наверху горы помостомъ изъ толстыхъ жердей. Эта вторая крыша оказалась очень остроумной выдумкой, потому что послѣ устройства ея снѣгъ сыпался не на крышу хижины и даже не на дворъ, а валился въ высокій сугробъ, который, подобно высокому валу, отрѣзалъ поселокъ отъ остального міра, Теперь казалось, будто хижина съ вившимся изъ трубы ея жидкимъ дымкомъ стояла въ какой-то ямѣ, вѣрнѣе, въ пещерѣ, и ходъ туда приходилось часто прочищать сквозь груды свѣже наметаемаго снѣга.
О, какое это было ужасное время, эти первые мѣсяцы зимы! Какъ жестоко страдалъ Митя въ своей берлогѣ отъ холода и сырости! Ничто не помогало! Огонь, пылавшій въ печи, не прогрѣвалъ стѣнъ, и отъ теплоты его, отъ присутствія человѣчьяго тѣла, отъ пара, подымавшагося при варкѣ пищи, по стѣнамъ и вездѣ въ укромныхъ углахъ намерзали цѣлые маленькіе ледники, которые надо было ежедневно скалывать топоромъ, а на стѣнахъ сырость выступала въ видѣ чудныхъ, ледяныхъ кристалловъ, позволявшихъ мечтать, что то не жалкая хижина, а хрустальный дворецъ. Но было не до мечтаній. Промерзавшая труба не отводила дыма, и утромъ при каждой топкѣ густые клубы его выгоняли несчастнаго обитателя на морозъ. Въ жалкой фигурѣ, гомозившейся среди сугробовъ снѣга, въ этомъ обвязанномъ, обмотанномъ чѣмъ попало существѣ съ красными, потрескавшимися руками, съ обвѣтреннымъ лицомъ, на которомъ слезились красные глазки, врядъ ли кто узналъ бы теперь того бѣглаго каторжника, который спокойной походкой, съ ружьемъ за спиной шелъ лѣтомъ по морскому берегу или работалъ у себя на дворѣ. Страданія и борьба съ холодомъ поглощали пока всѣ силы одинокаго поселенца. Онъ обрѣзалъ полы дранаго бушлата и употребилъ лоскутья на онучи для обматыванія ногъ. Изъ оставшагося куска Митя скроилъ и пришилъ къ своей каторжной шапкѣ задникъ, закрывавшій затылокъ и уши, Вся имѣвшаяся на-лицо одежда далеко не защищала его отъ стужи. Лѣтомъ онъ могъ купаться и такимъ образомъ поддерживать чистоту тѣла, теперь же приходилось оставить даже обычное мытье, такъ какъ отъ него кожа на морозѣ трескалась до крови. Отъ грязи портилась одежда. Она липла къ тѣлу, раздражала кожу, даже сдирала ее. Только рыбій и тюленій жиръ, которымъ Митя обтирался, пользуясь мохомъ, вмѣсто губки, до извѣстной степени спасали его тѣло отъ полнаго загрязненія.