Главной заботой дня являлась пища. Митя питался вареной и сырой рыбой, мерзлой тюлениной, которую поглощалъ въ сыромъ видѣ, и cогрѣвался, вмѣсто чая, кипяткомъ. Вмѣстѣ съ сонливостью, которая напала на него вначалѣ зимы, Митя ощущалъ въ себѣ пробужденіе остраго аппетита. Онъ утолялъ голодъ, страдая отъ мысли, хватитъ ли запасовъ пищи до весны.
Его тянуло на жиръ, и онъ безъ отвращенія сцарапывалъ съ изнанки своихъ тюленьихъ шкуръ оставшееся еще на нихъ сало, отправляя его прямо съ ножа въ ротъ.
Онъ спалъ значительную часть сутокъ, очень мало выходилъ наружу, только чтобы наколоть дровъ, выбросить соръ и сцарапанный ледъ, принести снѣгу въ горшкѣ, достать запасъ пищи. Изрѣдка, когда бывало тихо, Митя выбирался изъ щели и подымался на вершину утеса. Но рѣзкій вѣтеръ, дувшій тамъ всегда, и мертвый, бѣлый пейзажъ всей окрестности быстро прогоняли его назадъ. Да и сугробы снѣга бывали такъ глубоки, что безъ лыжъ трудно было двигаться. А лыжъ еще не было, потому что первою заботою была теперь одежда, которую Митя мечталъ сшить изъ тюленьихъ шкуръ. Этому занятію онъ посвящалъ все остававшееся отъ сна, приготовленія пищи и другихъ хлопотъ время. Надежда на теплое, уютное жилье обманула его, и теперь всѣ упованія лѣпились около мѣховой одежды; которая позволитъ надолго покидать хижину и бродить по тайгѣ.
Когда, синія и фіолетовыя тѣни накрывали сугробы снѣга, и лощина постепенно утопала во мракѣ, надъ которымъ, какъ кресты на церквахъ, горѣли въ заходящихъ лучахъ изукрашенныя морозомъ кривыя верхушки лиственницъ и елей, и, наконецъ, наступала морозная ночь съ молчаливо и холодно искрящимися звѣздами, Митя запирался въ хижинѣ. Онъ по цѣлымъ часамъ сидѣлъ, скорчившись, обхвативъ руками колѣни, возлѣ жалкаго огня и съ тупой апатіей упорно смотрѣлъ въ беззвучно шевелившіеся языки догоравшаго пламени, на груду тлѣвшихъ угольевъ. На него нападала какая-то сонливая апатія. То было не бодрствованіе и не сонъ, а состояніе, въ которомъ душа какъ бы уносилась изъ тѣла и витала среди туманныхъ образовъ и настроеній. Внезапный глухой трескъ съ моря или шелковистый шорохъ порыва вѣтра по снѣгу на время пробуждалъ мечтателя, и тогда онъ прислушивался, повернувъ голову и уперевъ почти безумный взоръ расширенныхъ глазъ въ каменную стѣну, гдѣ по искрившемуся инею скользили слабыя тѣни.
Но шумъ стихалъ, и сидѣвшій въ полумракѣ одинокій человѣкъ снова слышалъ только тихое гудѣніе времени въ ушахъ.
Немало усилій стоило Митѣ стряхнуть съ себя эту апатію и приняться, наконецъ, за иглу. Онъ долго скоблилъ изнанку приготовленныхъ шкуръ ножомъ, теръ по мездрѣ пескомъ и золой, проминалъ шкуры въ рукахъ, долго выбиралъ подходящія сухожилія, такъ какъ другихъ нитокъ , у него не было. Пяти довольно большихъ тюленьихъ шкуръ должно было хватить на эскимосскую одежду, какъ ее представлялъ себѣ Митя: рубаха, мѣхомъ внутрь и наружу, двойные штаны и высокіе двойные сапоги. Митя, какъ не трудно себѣ представить, былъ не мастеръ кроить, тѣмъ болѣе шить, но жестокая необходимость великій и строгій учитель. Долгія ночи напролетъ провелъ онъ, пригнувшись къ глиняной плошкѣ, въ которой при помощи скрученнаго изъ моха фитиля ровнымъ свѣтомъ горѣлъ, слабо потрескивая, тюленій жиръ, возлѣ огня, на который онъ не жалѣлъ дровъ, чтобы не коченѣли отъ холода пальцы. Однообразный и долгій трудъ опять оздоровилъ его душу, прогнавъ навѣянное холодомъ и мракомъ уныніе. Постепенно въ теченіе двухъ недѣль онъ облачался въ новую одежду, каждая часть которой послѣдовательно избавляла его тѣло отъ страданій холода. Сперва были изготовлены штаны и рукавицы, и, благодаря имъ, Мити получилъ возможность работать на воздухѣ. Онъ обложилъ стѣны своей хижины толстымъ слоемъ снѣга, нарубилъ въ тайгѣ кольевъ и вывелъ изъ этого матеріала и снѣга махонькія сѣнцы, отъ которыхъ днемъ въ хижинѣ стало еще темнѣе, зато сдѣлалось значительно теплѣе; потомъ онъ тщательно выскребъ и вычистилъ жилье, такъ какъ отъ накопившихся тамъ отбросовъ и объѣдковъ воздухъ становился вонючимъ; онъ началъ даже помышлять о сооруженіи бани у заметеннаго снѣгомъ балагана, куда въ прорубленной во льду рѣчки дырѣ вела съ горы протоптанная въ сугробахъ снѣга тропа. Морозъ, отъ котораго кругомъ замерло все живое, меньше допекалъ его теперь. Было ли то дѣйствіе теплой одежды, или само тѣло естественно приспособилось къ перемѣнъ времени года, только морозъ, когда стояла ясная погода, скорѣе побуждалъ Митю къ кипучей дѣятельности. Онъ нарубилъ и натаскалъ въ гору много дровъ. Потомъ возлѣ хижины появилась пара грубо оструганныхъ изъ гибкаго еловаго дерева лыжъ. Даже кузница, занесенная-было снѣгомъ, пришла въ дѣйствіе и нѣтъ-нѣтъ изъ горной щели раздавались отраженные морознымъ эхомъ звонкіе удары желѣза. Словомъ, несмотря на жестокіе холода, Митя ожилъ, въ немъ снова пробудилась энергія, а вмѣстѣ съ нею разгорались надежды, и зрѣли новые планы.
А морозы бывали, дѣйствительно, жестокіе. У Мити не было термометра, но по временамъ ему казалось, что холодъ доходилъ до 35--40°. Въ такіе дни густой туманъ застилалъ всю ложбину. Вѣроятно, туда стекалъ и тамъ застаивался холодный воздухъ, потому что на горѣ не было тумана и было нѣсколько теплѣе, чѣмъ внизу. Въ такіе дни Митя почти не выходилъ. Онъ ѣлъ и спалъ, накрывшись всѣмъ, что только было изъ одежды. Извѣстно, что въ Сибири климатъ даже по берегамъ Тихаго океана чисто материковый, съ суровой зимой и жаркимъ лѣтомъ. Такъ какъ Сахалинъ лежитъ близко отъ материка, то неудивительно, что на островѣ климатъ носитъ такой же материковый характеръ съ тою, однако, разницею, что сосѣдство холоднаго моря, на которомъ ледяныя поля плаваютъ до половины лѣта, и проходитъ холодное теченіе, сильно понижаетъ температуру лѣта. Побережье, гдѣ Митя провелъ зиму, находилось въ южной половинѣ острова, но такъ какъ это былъ восточный берегъ, то есть полоса съ гораздо болѣе неблагопріятными климатическими условіями, чѣмъ западная кайма, то неудивительно, что вмѣсто малороссійскаго лѣта весь іюнь, іюль и августъ здѣсь стояла погода, напоминавшая скорѣе Олонецкую или даже Архангельскую губернію. Сосѣдство моря вліяло еще другимъ не благопріятнымъ образомъ, именно влажность воздуха была очень велика; ясные дни составляли довольно рѣдкое исключеніе. Чаще моросилъ дождь, а если не было его, то непроглядный туманъ окутывалъ и берегъ, и море. Неудивительно поэтому, что здѣсь, гдѣ по широтѣ могли бы зрѣть арбузы и виноградъ, раскинулась тундра, а въ рѣчныхъ падяхъ -- хмурая, сѣверная тайга. Тайга покрываетъ большую часть острова. Въ ней водятся почти всѣ сибирскіе лѣсные звѣри. Медвѣдь, громадныхъ размѣровъ, съ почти чернымъ мѣхомъ и очень свирѣпый, волки, лисицы, соболь, куница и бѣлка, бурундукъ, рысь, кабарга, россомаха, сѣверный олень -- вотъ обитатели сахалинской тайги, въ числѣ которыхъ нѣтъ только лося или сохатаго, какъ его зовутъ сибиряки, и марала или благороднаго оленя. Изъ птицъ по опушкамъ тайги, кромѣ разныхъ дятловъ, синицъ, соекъ и славокъ, порхаетъ немало рябчиковъ и встрѣчаются также восточно-сибирскіе глухари и дикуши. Дикуши -- это черные рябчики, ближайшіе родичи которыхъ встрѣчаются въ Америкѣ, именно въ Канадѣ. Зимой многіе изъ этихъ звѣрей линяютъ. Сильные холода загоняютъ иныхъ звѣрей, какъ, напр., медвѣдя, въ глубокія берлоги и норы, рябчики и глухари по цѣлымъ днямъ лежатъ, зарывшись въ снѣгъ, а сѣверные олени, избѣгая глубокихъ снѣговъ горныхъ долинъ, цѣлыми стадами выходятъ на ровную тундру, и отыскиваютъ тамъ мѣста, гдѣ сильные вѣтры сдуваютъ снѣгъ и обнажаютъ необходимый имъ для питанія мохъ.
ГЛАВА XIII.
Собака.
Это случилось въ первыхъ числахъ декабря. Стоялъ сильный морозъ безъ вѣтра, но съ морокомъ, какъ сибиряки называютъ льдистый туманъ, который въ большіе холода затягиваетъ своимъ бѣлымъ покровомъ пади и ложбины. Митя стоялъ на колѣняхъ, припавъ лицомъ къ землѣ, и силился раздуть въ очагѣ огонь, который никакъ не хотѣлъ разгорѣться, какъ вдругъ явственно услыхалъ собачій лай. Онъ привсталъ и съ изумленнымъ видомъ началъ напряженно прислушиваться. Лай, хриплый и болѣзненный, повторился гдѣ-то совсѣмъ близко. Тогда Митя стрѣлой кинулся въ дверь, выскочилъ на дворъ и во мгновеніи ока очутился за предѣлами его. Внизу, подъ откосомъ, шагахъ въ пятидесяти, стоялъ жалкій, лохматый песъ. При видѣ внезапно появившагося человѣка собака метнулась въ сторону, отбѣжала неловкимъ галопомъ шаговъ тридцать и стала, какъ вкопанная, устремивъ взоръ на Митю. Кромѣ нея, не было видно никого, "Вѣрно, хозяинъ гдѣ-нибудь внизу, у рѣчки", подумалъ Митя и съ сильно бьющимся сердцемъ сталъ спускаться внизъ. Собака, отбѣгая и останавливаясь, отступала передъ мимъ. "Бѣлка, Бѣлка!" сталъ ее кликать Митя. Но песъ, видимо не довѣряя незнакомому человѣку, продолжалъ попрежнему соблюдать почтительное разстояніе. Митя быстрыми шагами вернулся въ хижину, схватилъ ружье, патроны и кинулся назадъ. Не обращая пока вниманія на собаку, онъ спустился къ рѣкѣ, но туманъ не давалъ видѣть далеко. Тогда Митя крикнулъ. Но звукъ его голоса прокатился недалеко и какъ-то быстро замеръ въ ближайшей окрестности. Митя опять вернулся къ себѣ, сопровождаемый въ отдаленіи собакой, внимательно и упорно слѣдившей за нимъ. Онъ надѣлъ лыжи и, должно быть, часа два потратилъ на тщетные поиски слѣдовъ человѣка, которому могла принадлежать собака. На крикъ, на стукъ о дерево палкой не отзывался никто. Собачьи слѣды, одинокіе, какъ будто съ нею не было никого, вились по снѣгу на серединѣ рѣки, и, слѣдуя имъ, Митя убѣдился, что животное забѣжало въ его владѣнія откуда-то сверху рѣки. Онъ повернулъ домой, усталый и разочарованный, не переставая подкликать къ себѣ животное, но песъ, хотя и слѣдовалъ упорно за нимъ, ни за что не соглашался приблизиться. Митѣ, когда онъ вернулся въ пустую и холодную хижину, стало даже жутко, точно въ этомъ первомъ живомъ существѣ, нарушившемъ уединеніе и молчаливую пустоту его жилища, воплощался какой-то лѣсной духъ. Онъ досталъ твердую, какъ доску, серебрившуюся инеемъ рыбину и вышелъ съ нею навстрѣчу своей гостьѣ въ надеждѣ подманить ее лакомымъ кускомъ. При видѣ человѣка собака вытянула морду кверху и жалобно завыла. Она была страшно худа, желтовато-бѣлая шерсть ея была взъерошена, тощее тѣло сильно дрожало на поджатыхъ лапахъ. Тогда Митя размахнулся и кинулъ ей добычу. Собака въ испугѣ отскочила, но, убѣдившись, что ничто не угрожаетъ ей, съ подозрительною медлительностью приблизилась, быстро схватила рыбу и отбѣжала подальше. Тамъ она, жадно давясь, принялась пожирать ее. Видно было, что несчастное животное долго голодало. Митя стоялъ и смотрѣлъ на нее, волнуясь отъ мысли, что внезапно, какъ съ неба упавшая гостья, утоливъ свой голодъ, покинетъ его и умчится къ хозяину. Замѣтивъ что рыбина быстро исчезаетъ въ хрустящей пасти, Митя сходилъ за второй и попытался подманить ею собаку. Но "Бѣлка" не поддавалась на хитрость. Она опять добилась того, что Митя кинулъ ей пищу. Такъ послѣдовательно онъ скормилъ ей четыре рыбы, не снискавъ со стороны пугливаго животнаго ни малѣйшаго знака довѣрія. Проголодавшись самъ, но не ощущая голода отъ сильной радости и. тревожнаго волненія, Митя предоставилъ собаку самой себѣ и удалился въ хижину. Между дѣломъ онъ нѣсколько разъ выходилъ провѣдать гостью и могъ при этомъ убѣдиться, что она, повидимому, не собиралась покинуть мѣста, гдѣ ее встрѣтилъ ласковый пріемъ и кусокъ пищи. Митя всякій разъ видѣлъ ее свернувшеюся въ калачикъ въ укромномъ мѣстѣ подъ утесомъ. Она лежала, прикрывъ пушистымъ хвостомъ свою лисью мордочку, настороживъ острыя стоячія уши, и всякій разъ при видѣ человѣка подымала голову и какъ бы готовилась пуститься на утекъ. Такъ прошелъ день, наступила ночь, которую Митя провелъ почти безъ сна, ворочаясь и страдая отъ холода и безпокойной мысли, не убѣжала ли собака. Утромъ, когда онъ рано вышелъ, стукнувъ дверью, онъ къ великой радости увидѣлъ ее снова. Собака шарахнулась со двора, гдѣ она лежала у полѣнницы дровъ. Сегодня она была менѣе недовѣрчива: виляла хвостомъ, подпускала ближе и, видимо, колебалась, не подойти ли къ манящей рукѣ. Однако прошелъ еще день, въ теченіе котораго Митя окончательно убѣдился, что никакое человѣческое существо не нарушило его уединенія. Только на третій день ему удалось погладить новаго друга.