-- Ну, брось, пожалуйста, свои исторіи о скальпахъ, -- перебилъ Митя Сизую Спину.-- Хорошо, что я поспѣлъ во-время и могу избавить этого злого и глупаго человѣка отъ мучительной смерти. Ты добрый человѣкъ, Сизая Спина, но вѣдь замучилъ бы его на смерть?

Индѣецъ не отвѣтилъ. Митя обратился къ Михаилу.

-- Какъ у тебя хватило духу на такое дѣло?-- сказалъ онъ ему съ упрекомъ.

Каторжникъ молчалъ и сидѣлъ, понуря голову.

-- Скажи этой красной воронѣ, пусть маленько отпуститъ руки, очень рѣжетъ, -- сказалъ онъ хрипло сквозь стиснутые зубы. Видно было, что ремни жестоко впились въ кожу, руки затекли и посинѣли. Митя всталъ и, изрядно повозившись, раскрутилъ тугія путы. Долго разминалъ бѣглецъ затекшія руки, ругаясь и издавая звуки боли.

-- Видно, наказалъ меня Богъ за старый грѣхъ, -- началъ онъ вдругъ глухо и ни на кого не глядя.-- Вѣдь вотъ, господинъ, эта образина сразу узнала меня.-- Онъ помолчалъ и продолжалъ, -- а какъ я съ вами жилъ послѣдніе два дня, такъ хуже, чѣмъ на каторгѣ. Все ждалъ -- вотъ узнаетъ, вотъ узнаетъ! Вѣдь я со страху два раза ночью убить васъ хотѣлъ -- собака воспрепятствовала. Видно, и тутъ не безъ Божьяго изволенія.

-- Что узнаетъ, кого узнаетъ?-- недоумѣвалъ Митя. Ему опять начинало казаться, что дѣйствительность -- сонъ.

-- Да вы меня узнаете?-- спросилъ Михаилъ,

-- Да я тебя въ первый разъ вижу...

-- Нѣтъ-съ, изволите запамятовать. Какъ вы вечеромъ разсказали мнѣ свое невинное приключеніе, и про индѣйца этого, какъ васъ въ Одестѣ арестовали, я и припомнилъ. Вѣдь это я въ сыщикахъ былъ, я и главѣйше на васъ свидѣтельствовалъ. Какъ сказали вы тогда, стало мнѣ очень худо. Заскучалъ нивѣсть съ чего. Ни ѣсть, ни спать тебѣ... Думаю, одно къ одному, одинъ конецъ, убью его, да съ тѣмъ и ладно, чтобы не думать больше. Но потомъ все-жъ таки пронесло это мимо меня. Рѣшилъ уйти, и какъ помнилъ я ваше снисхожденіе, какъ отхаживали меня полумертваго, думаю -- вотъ на зло, оберу, что ни на есть лучшее. На другой день, недалеко тутъ въ лѣсу, въ логу, только расположился, винтовочку вашу отставилъ, самъ хворостъ собираю, -- эта ворона и выкатилась. Винтовку -- хвать, и въ меня навелъ. Я такъ и обмеръ. Думаю -- нечистый самъ! Видитъ онъ, что оробѣлъ я, снялъ съ себя ремень длинный, да какъ захлеснетъ меня!.. Пока я хрипѣлъ, бился, онъ ужъ и ноги опуталъ, какъ коню. Потомъ и руки скрутилъ. Сталъ мои, то есть это ваши вещи смотрѣть, да какъ заскрежещетъ зубищами вдругъ, затрясется, ножъ вынулъ и ко мнѣ. Господи, даже взмолился я, сейчасъ, какъ барана, рѣзать будетъ! Однако онъ отошелъ. Раздумалъ, значитъ. Собралъ вещи, навалилъ на меня и свое и мое и повелъ со спутанными руками, повелъ назадъ и строго такъ, тѣмъ самымъ мѣстомъ, что я шелъ, идетъ, оглядывается, ищетъ чего-то, на меня смотритъ, даже лопотать что-то лопоталъ, но я не понялъ. Какъ отошелъ я немного отъ своего испугу, сталъ соображать. Да не тотъ ли, думаю, индѣецъ, про котораго вы намедни разсказывали. Тотъ, думаю, и есть. Васъ, стало быть, ищетъ. Я ему, и начни махать головой въ вашу сторону, да показывать, да по-русски говорить. И вижу я, что понимаетъ онъ меня. Вечеромъ стали мы здѣсь на полянѣ, связалъ ноги, черная немочь, сами видите, какъ. Вчера все за огнемъ сидѣлъ, трубку курилъ, и сегодня, гляжу, не то что ѣсть или пить, а съ самаго утра разрядился и какъ сѣлъ, такъ и сидитъ, трубку куритъ невступно, да дрова подбрасываетъ въ костеръ. Такъ и просидѣлъ, пока вы пришли. Видно, чуяло у него сердце, что ли, ваше близкое здѣсь расположеніе.