-- Ваше благородіе, -- внезапно вмѣшался въ ихъ разговоръ Михаилъ.-- Не обо мнѣ ли изволите рѣчь держать?
Митя молчалъ.
-- Дозвольте вамъ замѣтить... хотите -- вѣрите, хотите -- нѣтъ, а мнѣ теперича безразлично, какое будетъ ваше рѣшеніе насчетъ меня. Въ живыхъ ли оставите или...-- онъ помолчалъ, какъ бы ожидая этого рѣшенія, и затѣмъ, не дождавшись приговора, продолжалъ:
-- Скажу вамъ безо всякой фальши. Ежели отпустите меня, пойду прямо до начальства. Такъ и такъ, молъ, бѣжалъ и самъ пришелъ, и дозвольте заявить слово и дѣло: такого-то года въ городѣ Одестѣ ложно обговорилъ я господина -- вотъ фамилія ваша мнѣ неизвѣстна -- совмѣстно со слугой ихъ изъ индѣйцевъ, въ послѣдствіе чего вышло лишеніе правъ и каторжныя работы, то дозвольте заявить о полной невиновности ихъ и переводѣ въ первобытное состояніе, а мнѣ -- прибавить срокъ наказанія за ложное показаніе, хотя и безъ присяги. Потому я теперь такъ разсуждаю: достукался я въ Рассеѣ до каторги за хорошія дѣла. Это мнѣ первое было указаніе черезъ перстъ Божій. Допустилъ меня Господь бѣжать и на край гибели привелъ -- второе. Но я не внялъ и тому и противу васъ зло умыслилъ. Отвелъ и это Господь черезъ пса неразумнаго. Я и тому не внялъ. Обобравши васъ, благодѣтеля жизни моей, убегъ въ тайгу, но тутъ окончательное вышло мнѣ вразумленіе: сцапалъ меня этотъ вашъ Личарда вѣрный. Допустимо ли, скажемъ, чтобъ онъ случаемъ какимъ оказался тутъ вовсе кстати! Я, господинъ, всю ночь не спалъ нынче. И скрутилъ-то онъ меня безо всякаго милосердія, руки, ноги пухнуть стали. Вижу: золъ на меня до невозможности.. Но больше, откровенно скажу вамъ, было мнѣ мученія черезъ себя самого. Все это я обдумалъ и вразумился.
Митя слушалъ эти признанія бѣглаго каторжника не безъ волненія. Ему, дѣйствительно, казалось, что грубую натуру проходимца поразили и проняли до дна души чисто чудесныя событія послѣдняго времени, стеченія которыхъ онъ и самъ не могъ еще объяснять себѣ.
Подумавъ, Митя разсчиталъ, что если даже бѣглый каторжникъ, обнаруживавшій теперь искреннее раскаяніе, выбравшись въ какое-нибудь жилье, объявитъ о немъ, т. и. o другомъ бѣгломъ, утаившемся въ тайгѣ, то пройдетъ, пожалуй, никакъ не меньше мѣсяца, прежде чѣмъ ихъ разыщутъ. Да и будутъ ли еще искать? Развѣ мало шляется въ лѣсу бѣглыхъ, особенно теперь, лѣтомъ! А мѣсяцъ спустя онъ уже разсчитывалъ -- вѣдь ихъ теперь двое, -- быть далеко отъ этихъ мѣстъ. Такимъ образомъ Михаилъ Рыбченко, бывшій агентъ, а затѣмъ бѣглый каторжникъ, свидѣтельскія показанія котораго сыиграли такую роль въ судьбѣ Мити, дѣйствительно былъ теперь совершенно безпреденъ. Въ лучшемъ же случаѣ, если онъ на дѣлѣ выполнитъ свое намѣреніе, Митя могъ разсчитывать на отмѣну несправедливаго приговора и возстановленія своихъ правъ. Вотъ, развѣ, побѣгъ съ каторги... "Впрочемъ, если мы съ Сизой Спиной очутимся въ Америкѣ, правительство заступится за насъ. Вѣдь мы -- американскіе граждане".
Митя сообщилъ свои соображенія Сизой Спинѣ.
Индѣецъ выслушалъ его и хладнокровно замѣтилъ: "хорошо, а самое лучшее -- снять скальпъ", но на своемъ намѣреніи уже не настаивалъ.
Но отпустить бѣглеца немедленно казалось Митѣ все таки жестокимъ: онъ былъ изнуренъ, потрясенъ, мало было съ ними и припасовъ. Рѣшили увести его пока назадъ и отправить въ путь черезъ два-три дня.
И вотъ это странное общество, собравшееся какимъ-то невѣроятнымъ путемъ вокругъ костра въ глухой, сахалинской тайгѣ, снялось съ лагеря. Михаила пустили впередъ, избавивъ его отъ путъ: за нимъ, высуня языкъ и видимо радуясь, трусила "Бѣлка", а позади, оживленно болтая, шли оба друга. Впрочемъ, болталъ Митя, а Сизая Спина серьезно отвѣчалъ на его безчисленные и довольно безпорядочные вопросы, не упуская по привычкѣ поглядывать по сторонамъ, незамѣтно наблюдая и за Михаиломъ.