-- Что не выходитъ? что не выходитъ? разсѣянно повторилъ старикъ, думая очевидно о другомъ и, какъ бы отстраняя отъ себя это, перемѣнилъ разговоръ.
-- А вѣдь эту избу-то мы твоему дѣдинькѣ строили. Какже! Это вотъ все моего топора дѣло. Онъ, какъ тогда пріѣзжалъ сюда, мы ее и строили....
Темное, полузабытое семейное преданіе мелькнуло въ памяти Ельновскаго.... То было преданіе стараго времени, мрачное и не совсѣмъ для него понятное.... Онъ вспомнилъ портретъ дѣда въ спальнѣ у матери, похожій на всѣ подобные портреты, въ какомъ-то красномъ кафтанѣ, но со строгими, огненными, черными глазами, которые его еще ребенка преслѣдовали бывало по цѣлымъ днямъ. Потомъ вспомнилъ его же миніатюру, въ большомъ медальйонѣ матери, на золотѣ, и тѣ же глаза мрачно смотрѣли на него изъ-подъ чернаго монашескаго клобука, выступая изъ сверкающаго золота медальйона.... Вотъ замелькали картины дѣтства, и задумавшись смотрѣлъ онъ на мѣсяцъ, который ярко и спокойно свѣтилъ, высоко подымаясь на хрустальное небо. На высокой подоконной травѣ зажглись свѣтляки, и потянулись туманы надъ рѣкой, точно клубящаяся толпа полупрозрачныхъ, бѣлыхъ видѣній. Въ одномъ только мѣстѣ поперегъ всей рѣчки, сверкала и безпокойно пѣнилась вода, клубясь въ туманномъ свѣтѣ и билась въ камни пустыннаго перебора....
-- Когда вы строили избу эту, ты не помнишь ли, какъ дѣдъ пріѣзжалъ сюда, тихо спросилъ онъ.
-- Какъ не помнить, батюшка, сказалъ старикъ, казалось, отвѣчая не только ему, сколько своимъ собственнымъ, далекимъ воспоминаніямъ...
IV.
-- Дорожки тогда не теперешнія стояли, словоохотливо продолжалъ Антонъ,-- ноньче вотъ отъ Кузнецова Логу лѣсъ по рѣкѣ повырубили, опять мощенкой да хворостомъ, мѣсто сухое стало, проѣздъ-отъ есть. И посредникъ, тоже бока-то не охота ломать, понуждаетъ все. Вы, говорить, ради пользы общественной. Даже столбики такіе невеличеньки съ чиферками наставили.... Ну онъ это ѣдетъ, утѣшается.... А тогда отъ самаго Логу по всей Ябренкѣ, и ни! Непроѣздно было! Мы сами просѣку какъ сдѣлаемъ, которое дерево получше настройку, да бывало, по пнямъ все и ходимъ, али на корень, а то утопнешь.... совсѣмъ.... Только зимняя ѣзда и была. И жили мы тутъ, чудное дѣло, ровно ни за кѣмъ. Они и ноньче ѣздить-то сюда неохочи.... Какъ пріѣхалъ, кричитъ: собирай скорѣй по гривнѣ, ѣхать молъ надо! И дорогу-то клянетъ и уѣхать-то наровитъ.... А тогда, какъ мы господскіе были, мы ровно мало и чиновниковъ-то у себя видѣли.... Оброкъ бывало собираетъ вотъ дѣдъ мой,-- старостой онъ у насъ былъ,-- пошлетъ: только и есть.... Гдѣ теперь вотъ каменная церковь стоитъ, построили мы своими руками тогда малую церковку деревянную и украсили ее, и все. Бывало всей деревней за ней смотримъ. Попортилось что, либо крылечко сѣло, сейчасъ міромъ плотниковъ наряжаютъ. Старухи бывало къ каждому празднику сейчасъ мыть и стѣнки и полы.... Така-то прибранная была церковка! Очень это старухи плакали, какъ ее ломать тогда баринъ велѣлъ, я, говоритъ, новый храмъ построю. Однако ноньче къ этому храму мы привыкли давно. Таково-то хорошо было, благолѣпна... въ этой церковкѣ.... Старый, старичокъ былъ у насъ отецъ Аѳанасій, какъ умирать сталъ, накрѣпко наказалъ: "смерть моя пришла, братцы, говоритъ, похороните около самой этой нашей церкви. Вѣкъ, говоритъ, я въ ней служилъ, вѣкъ и лежать подлѣ буду...." жили мы такъ-то тихо въ селѣ своемъ, ровно подъ покровомъ у церковки нашей, у милостивой: ни разу никого мы не видали. А тутъ вдругъ объ баринѣ вѣсть пала -- ѣдетъ.... Господь посѣтилъ горемъ, у насъ въ дому это самое лѣто старикъ мой дѣдъ все недомогался. Пришелъ съ поля вечеркомъ и говоритъ отцу; "ты, говоритъ, скажи, поди, чтобы сходку скликали, старосту выбирать -- ему, говоритъ, деньги и всѣ бумаги сдамъ. Мнѣ, говоритъ, что-то мочи нѣтъ. Да попроси отца Филиппа чтобы напутствовалъ." Строгой былъ старикъ -- бѣда! Отецъ пошелъ сказать крестьянамъ объ этомъ, а дѣдъ свѣчку зажегъ и лампаду -- молиться сталъ. Я тоже съ отцомъ пошелъ. Видимъ кучкой стоятъ наши, и человѣкъ старый, дорожный какой-то съ ними, котомка на плечѣ и съ палкой.... Обритый самъ, а картузъ высокій такой. И говоритъ человѣкъ тотъ: посланъ отъ барина -- ѣдетъ молъ къ вамъ самъ, за Кузнецовскими остановился. Тутъ какъ отецъ про дѣда сказалъ, всѣ къ намъ въ избу. А дѣдъ въ чистой рубахѣ ужь легъ на лавку. Не шевелится: "Простите меня братцы!" говорите. Тутъ всѣ къ нему подходить стали, за попомъ послали -- пріобщился, исповѣдался и въ чистотѣ Богу душу отдалъ. А какъ про барина ему сказали, велѣлъ идти съ хлѣбомъ-солью міромъ на встрѣчу къ Кузнецову. Такъ наши и порѣшили идти. А человѣкъ тотъ, его старикъ Осипъ, тоже съ нами. Пошли мы это на встрѣчу съ хлѣбомъ-солью. Дождичекъ это пошелъ. Бабы, дѣвки насъ за отвода, по лѣсу провожаютъ. Думаютъ и ни вѣсть что будетъ. Баринъ богачъ былъ -- вашъ дѣдъ-отъ. Сколько деревень его однихъ здѣсь было. Потомъ ужь послѣ него все это подѣлили.... Не доходя Кузнецова верстъ пять, у самаго у Лога, по просѣкѣ, видимъ: тарантасъ новый такой застрялъ по ступицу. Кони господскіе, добрые кони -- бьются сердечные, ничего подѣлать не смогутъ. Самъ баринъ въ полушубкѣ, въ расшитомъ такомъ и въ шапкѣ въ собольей, грозенъ ходитъ это; высокій такой, коренника всего кнутомъ изсѣкъ самъ, да что подѣлаешь! Дороги-то вѣдь извѣстно какія. Диву дались какъ и за Кузнецово-то забрался. Кучерокъ ходитъ кругомъ -- попробуетъ плечомъ это -- ну и броситъ. Увидалъ насъ баринъ. "Кто вы такіе?" "Ельновскіе-молъ, такъ и такъ. Сидитъ на пню, ровно ничего не слышитъ. А? Что? Все спрашиваетъ. Распрягли мы коней, принялись за тарантасъ, тронули на плечо -- анъ тутъ колеса-то и разсыпься.... Этакой-то грѣхъ! Увидалъ баринъ, гнѣвенъ сталъ. "У кого, говоритъ, топоръ есть? Давай сюда!" Мы таки побоялись однако, народъ лѣсной, безъ топорика рѣдко хаживали.... Взялъ онъ топоръ и давай тарантасъ въ щепы щепать, такъ-то ловко щепалъ, только потрескиваетъ. "Неси хворостъ!" Нанесли. Онъ, дивикось что,-- взялъ костеръ сложилъ, да и запалилъ. Такъ все и сгорѣло. Потомъ сѣлъ верхомъ, кучерка, да Осипа на конь тоже посадилъ -- къ намъ и поѣхалъ. Опять-таки не доѣзжая Ельновки, на самомъ этомъ мѣстѣ остановился. "Это, говоритъ, мой лѣсъ?" А тогда еще тугъ дремуче-непроходно было!... Все, говоримъ, батюшка, твое, отъ самаго Кузнецова вплоть до Дальняго Перебору, все твое-молъ. Поглядѣлъ это, а потомъ и велѣлъ намъ на самомъ этомъ мѣстѣ избу ставить. Мы кое-съ помоложе сами, кое-съ у дому дѣло было, работниковъ принаняли, живой рукой поставили. Зажилъ тамъ нашъ баринъ. И чудное дѣло было это, Господи, Господи! Какъ вспомнишь. Хаживалъ я къ кучерку его, Василію. Смиренный такой былъ, ровно напуганный; все бывало молчитъ, какъ сидимъ мы внизу. А баринъ все одинъ на верху ходитъ, все ходитъ надъ нами тамотко, тукъ да тукъ, тукъ да тукъ.... Осипъ-старикъ это лежитъ бывало хмурный такой на лавкѣ, говоритъ тоже совсѣмъ мало: равно чумные они всѣ какіе, а либо бѣда какая надъ ними. А тутъ еще баринъ. Разъ сижу внизу тамъ -- вдругъ къ намъ самъ вошелъ. Мы встали, а онъ ровно никого не видитъ. "Василій, говорите, вотъ вамъ съ Осипомъ записка, идите вы къ зятю, по самой этой запискѣ, онъ вамъ вольную выправитъ. Спасибо за службу." Василій въ ноги ему поклонился, и Осипъ тоже въ ноги и молитъ: "Батюшка, оставь, говорить, меня при себѣ, пущай онъ идетъ, онъ человѣкъ молодой, а мнѣ воля какая? И на свѣтѣ-то много ли маяться осталось говорить, а безъ тебя мнѣ не жить...." Плачетъ старикъ. Баринъ ему на это "спасибо", повернулся на верхъ это и замолчалъ опять. Василій ушелъ, а мужички-то все боялись барину докучать, ни съ кѣмъ-то ничего онъ не говорите, такой-то пасмурный. Осипъ-то и проситъ меня "хоть ты ходи". Я все къ нему и ходилъ, и баринъ ужь меня признавать сталъ, "здравствуй-молъ, Антонъ!" Въ церковкѣ нашей ни одной службы не пропускалъ. Въ углу на колѣнки станетъ, такъ и не встаетъ всю службу, все въ землю, въ землю.... А тутъ съ отцомъ Филиппомъ разъ заговорилъ, храмъ во имя Варвары Великомученицы строить, вотъ этотъ самый! И деньги далъ и въ городъ хлопотать было поѣхалъ. А въ городъ-отъ, говорятъ дочка его съ мужемъ пріѣхали, видѣлись съ нимъ. Однако не долго онъ тамъ побылъ, опять пріѣхалъ, да ужь въ рясѣ, въ черной ровно монахъ, отъ Кузнецова пѣшкомъ шелъ. А тутъ и храмъ строить начали, и осень подошла. А тутъ и его старикъ Осипъ померъ. Такой-то дождикъ былъ какъ его хоронили, бѣда! Баринъ пуще еще затосковался. Въ церкви разъ и говоритъ мнѣ: "Побудь, Антонъ, пока со мной. Я въ монастырь иду, не долго пробуду здѣсь. Совсѣмъ, говоритъ, я одинъ сталъ...." Я самъ только что тогда женился, жена молодая реветъ! Извѣстно баба-дура, боится. Однако сталъ жить у него.... И Господи, грѣхъ какой былъ! Да что и говорить, вдругъ остановился Антонъ.
-- Нѣтъ, нѣтъ, пожалуйста говори, я знаю что было, мы теперь одни, все говори, тихо вступился Ельновскій.
-- Я такъ полагаю, медленно началъ Антонъ, какъ бы желая для внука смягчить разказъ про дѣда,-- что этого можетъ ничего не было, а какъ въ разумѣ баринъ будто тогда не въ своемъ былъ?... А? Вотъ что, а то ништо кто станетъ такъ-то! Дивикось что было-то: ночью разъ дождикъ такой, буря это гудётъ въ лѣсу, сплю я внизу, слышу зоветъ меня кто-то. Вижу вдругъ баринъ въ дверяхъ и со свѣчкой, страшенный такой, въ рясѣ въ черной, какъ нездоровой какой сѣлъ на лавку и свѣчку поставилъ. "Не спи, говоритъ, Антонъ, развѣ можно въ эдаку ночь спать", и глядитъ. А потомъ и заладилъ: "дождикъ, дождикъ, вѣтеръ, вѣтеръ".... А потомъ какъ крикнетъ, за грудь схватился: "ой, больно, мочи моей нѣту!" Я ужь и не знаю что мнѣ и дѣлать. Однако посидѣлъ, отошло, разговорился. "Ты, говоритъ, женатъ?" Только, говорю, женился. "Что у васъ бабы съ чужими гуляютъ?" Нѣтъ, благодареніе Богу, у насъ молъ мало слыхать чтобъ этого. "А что, говоритъ, еслибы твоя жена загуляла?" Оборони-молъ Господи, что это ты говоришь, батюшка! "А вотъ, вдругъ говоритъ, кабы ты её эдакъ удушилъ вотъ руками, руками какъ змѣю!..." И глаза эдакіе страшенные стали.... Я испугался, стою, а онъ ходить началъ и ровно бы пѣсенку играетъ: "не женись, молъ, старый на молоденькой!..." Ужь и ночь же была! ходитъ, ходитъ, глянетъ въ уголъ и начнетъ: "дождикъ, дождикъ.... Души её! Души!!.. змѣя!!" кричитъ! Подъ утро совсѣмъ вдругъ, ровно мертвый, завалился. Полежалъ, однако, всталъ. Я и бросить-то его боюсь и оставаться-то боюсь. Намаялся же я тогда! Больно еще молодъ былъ. Вдругъ это на утро велѣлъ мнѣ стариковъ съ села, созвать. Старики только вошли, онъ припёръ дверь и такой-то ли худой да всклоченный всѣмъ вдругъ въ ноги поклонился: "простите, говоритъ, міряне меня окаяннаго, хотѣлъ въ монастырь идти, по недостоинъ, говорить, я окаянный нести чина того", и рясу рветъ на себѣ. "Не могу всего этого, говоритъ, я стерпѣть, мучитъ меня!" И объявился: "я, говоритъ душегубецъ!... Судите меня, либо вяжите, на міру порѣшите что со мной сдѣлать; я изъ воли вашей не выйду и отсюдова не выйду", говоритъ, и такъ-то ли плачетъ и съ полу это не встаете. Каково ли же старикамъ было, а? шутка ли? Однако, говоряти, "не наше дѣло, батюшка, судить дѣло это Божье, а какъ намъ быть, пока не сдумаемъ; да, молъ, потолковать. Мы, молъ, и сказывать никому не станемъ...." Тутъ ужь я побоялся, домой ушелъ спать. А утромъ старики порѣшили еще къ нему сходить, не будетъ ли еще какого его слова. Потому въ своемъ ли еще разумѣ. Глядятъ, а барина нашего и слѣдъ простылъ. Дверь расперта и никого нѣтъ.... Мы искать да разспрашивать, да вѣдь въ лѣсу что въ водѣ, скоро ли сыщешь.... Слышимъ отъ рыбацкихъ, монахъ какой это все спрашиваетъ: "гдѣ скитъ Переборскій?" Какъ сказываютъ, должно-быть баринъ. Искать да искать.... Ну да и недалечко же сердечный ушелъ: у Синяго Бора лежитъ, заплутался должно-быть; тамъ и жизнь кончилъ. О Господи, помилуй насъ грѣшныхъ!
-- Ну, и что же?