-- Ну, ничего; понесли это мы его, ходоковъ въ городъ послали.... Ну да и таскали же насъ по этому самому!... Ровно обрадовались.... Исправникъ бѣдовый былъ, и кабы дяденька твой покойникъ тогда не пріѣхалъ сюда, совсѣмъ бы насъ въ разоръ по этому дѣлу разорили.... О, Господи, Господи! Вонъ ужь мѣсяцъ-отъ! Дѣло старое и спится-то ужь плохо. Прощай, батюшка, прости меня старика, коли что не какъ надо.... Спаси тебя Господи!...
Старикъ побрёлъ, пропадая въ свѣтломъ, туманномъ полусумракѣ и въ тѣни дорожки. Мѣсячная ночь шла съ своими звѣздами, туманами и росой, а Ельновскому казалось что проходитъ предъ нимъ дождливый, осенній вечеръ.... Какъ будто стоналъ и трещалъ своими тяжелыми сучьями и шумѣлъ облетающими желтыми листьями вѣковой лѣсъ, и крупными, тяжелыми, холодными каплями обдавалъ какую-то черную, высокую, шатающуюся фигуру человѣка, который бродитъ спотыкаясь на корни, затопая въ сырыхъ ямахъ и натыкаясь на частые кусты, и вѣтеръ развѣваетъ его длинные волосы. И вотъ слышится отчаянный, какой-то не человѣческій, и никѣмъ, никѣмъ на свѣтѣ не услышанный крикъ, и ужаснымъ огнемъ озаряется небо между деревьями....
Молнія ли, пожаръ ли это? Но этотъ крикъ, этотъ ужасный крикъ!...
Вотъ....
И когда онъ вздрогнулъ, очнулся отъ холода тихой, утренней, весенней зари -- она уже обливала неподвижные мокрые листья и мшистыя стѣны старой избы своимъ холоднымъ, яркимъ, янтарнымъ свѣтомъ....
V.
Не успѣлъ еще Ельновскій воспользоваться тревожнымъ и полнымъ странныхъ и мрачныхъ видѣній утреннимъ сномъ, вдыхая свѣжій лѣсной воздухъ, несшійся въ раскрытое оконце, какъ услыхалъ что скрипитъ очепъ, Савельичъ возится на дворѣ, фыркаютъ лошади и его кто-то опрашиваетъ.
-- Спитъ еще, говоритъ Савельичъ.
-- Такъ я подожду; старшина накрѣпко наказывалъ, ты, говоритъ, передай....
-- Ну, подожди маненько.