Какая-то странная, никогда не виданная Ельновскимъ сѣренькая птичка выпорхнула почти изъ-подъ ногъ коня.
Вотъ совсѣмъ неподвижно сейчасъ стояли два небольшихъ пенька и вдругъ задвигались, оказались зайцами, и шелестя въ обрызганныхъ росой, неподвижныхъ кустахъ, проворно шарахнулись въ лѣсъ и испугали воронаго. Вотъ тяжелые вороны, каркая, начали бить крыльми въ вѣтвяхъ березъ надъ самой его головой. И его, и коня обдали свѣжія, крупныя, утреннія капли. Заскрипѣли колеса по лѣсу и показались впереди три телѣги съ кирпичомъ. Ельновскій поровнялся, осадилъ лошадь и поклонился.
-- Далеко ли, братцы? спросилъ онъ мужиковъ, которые переговариваясь шли втроемъ сбоку.
-- А въ Крутораменье, батюшка! Въ Крутораменье, ограду ставимъ, отвѣчали они.
-- Ныньче праздникъ тамъ, замѣтилъ одинъ.-- О, идутъ!...
За поворотомъ дороги, еще невидимо откуда, не громко и ясно раздавалось пѣніе мужскихъ голосовъ. Въ звукахъ простаго пѣнія, которое далеко протяжнымъ эхомъ отдавалось по зеленому, трепещущему, озарённому солнцемъ лѣсу, было что-то свѣтлое и знакомое.
-- Матушку, Матушку Крутораменскую. несутъ, торопливо заговорили мужики, останавливая лошадей и снимая шапки.
Ельновскій тоже остановилъ лошадь, соскочилъ съ нее и снялъ шапку.
Изъ-за поворота лѣсной дороги, бодро подымаясь на гору, показалось шествіе.
Впереди высоко качались красныя, старинныя хоругви. На солнцѣ прозрачно мерцали огни оплывшихъ свѣчей въ закопченныхъ фонаряхъ и сверкала риза пожилаго, небольшаго священника, который сосредоточенно и медленно пѣлъ и кадилъ. Легкій голубой дымокъ ладона разстилался по струѣ утренняго вѣтерка, который игралъ посѣдѣлыми волосами священника, красными языками хоругвей и яркими разноцвѣтными лентами -- убранствомъ большой, тяжолой иконы, которую, мѣрно колыхая, несли на носилкахъ четыре мужика. За иконой, которая въ мелькающихъ свѣто-тѣняхъ утра, какъ-то радостно и празднично сверкала своимъ чистымъ стекломъ и старинною, массивною, серебряною ризой, виднѣлись русыя, черныя, сѣдыя и лысыя, бородатыя, обнаженныя головы, серіозныя лица, чистые, сѣрые кафтаны, красные шапки и мелькающія бѣлыя рубахи бабъ и дѣвушекъ. Всѣ эти люди, крестясь, шли за иконой, и часто кто-нибудь, подходя къ ней, клалъ на носилки за нею мѣдныя деньги, восковыя свѣчи, ленъ, холстъ. Носилки дѣлались все тяжелѣе. Мужики, встрѣтившіеся Ельновскому, торопясь и крестясь, приложились къ иконѣ на ходу и прошли склоняясь подъ нею. Между шедшими въ толпѣ мужиками, онъ узналъ и нѣсколько знакомыхъ, но они, не глядя по сторонамъ и не кланяясь, усердно и широко крестились и проходили мимо.