Толпа давно уже прошла, и Ельновскій поѣхалъ опять, но долго еще по лѣсу, все удаляясь, ясно раздавалось эхо молитвеннаго, роднаго пѣнія.
Въ Маломъ Рыбацкомъ было довольно тихо. Очевидно всѣ пошли за иконой. По кривымъ, узкимъ и пустымъ, пыльнымъ улицамъ и въ высокихъ избахъ мало было видно движенія: оно все сосредоточивалось у высокой, двухъ-этажной избы съ высокимъ же крутымъ крыльцомъ и точеными, рѣзными пестрораскрашенными столбиками, перильцами и косяками, которая оказалась волостною и откуда въ открытое окно еще съ улицы слышался крикъ старшины. Тутъ стояли двѣ-три привязанныхъ лошади, съ кошмами на спинѣ, телѣжка старшины, и на бревнахъ, предъ окнами, разговаривали четыре мужика и, сидя, чертили палочками и кнутиками по пыли. Ельновскій, мелькомъ взглянувъ на нихъ, спросилъ куда идти. Они приподняли шапки, со вниманіемъ поглядѣли и показали.
Привязавъ лошадь, онъ вошелъ на высокое крыльцо. Крики старшины продолжались. Не желая явиться въ неудобное время или мѣшаться не въ свое дѣло, Ельновскій прошелъ въ небольшую комнату, гдѣ за испачканнымъ чернилами столомъ горбился, красиво выводя что-то, старикъ-писарь, съ огромными очками на красномъ носу, который ему поклонился. Въ слѣдующей же большой, высокой комнатѣ, съ бревенчатыми, стѣнами изъ свѣжаго лѣсу, гдѣ стоялъ крытый рванымъ чернымъ сукномъ большой столъ, висѣли портреты и приказы, толпилось много народу -- мужиковъ. Нѣкоторые были въ синихъ кафтанахъ съ мѣдными значками -- старосты и сотскіе. Старшина со встрепанною бородкой, красный и взбѣшенный, размахивая руками, наступалъ и кричалъ на одного изъ нихъ.
Молодой и здоровый староста-красавецъ, со смѣлыми и умными глазами и небольшою кудрявою бородкой принималъ крики старшины довольно благодушно, слегка и свободно прислонясь къ косяку двери своимъ крѣпкимъ плечомъ и одною только рукой нетерпѣливо вертѣлъ значокъ на своемъ новомъ, сѣромъ кафтанѣ.
-- Одного ты ужь подвелъ и меня туда же спровадить хочешь, кричалъ старшина,-- нѣтъ, братъ, это погоди! Это, брать, ты увидишь, какъ одинъ, и какъ я! И что же, позволь, долженъ я съ вашею недоимкой дѣлать?...
-- Я говорилъ чтобы меня не выбирали, началъ тотъ,-- а я, Иванъ Мироновичѣ, воля твоя, не могу.... Что же мнѣ, не шкуру же драть, самъ знаешь. Мѣсто наше глухое, добыча трудная.... Максимку самъ знаешь...
-- Ты мнѣ Максимку не тычь! Не ты ли запустилъ за два срока: опять дальше -- все тяжеле будетъ! А я, братъ, твои глупости и твое потворство вотъ какъ знаю....
Молодой староста вспыхнулъ вдругъ и отшатнулся отъ косяка.
-- Какія такія глупости, кому я потворствую?
-- Ты на меня не кричи, наступая на него пригрозился старшина.-- Знаемъ мы чего съ Максимки достать не можешь!