-- Какъ предъ Господомъ, Иванъ Миронычъ, не говори зря чего нѣту! Эй не говори, тихо проговорилъ тотъ.
-- Я-ге дамъ мнѣ грозиться, я-те Анютку покажу, знаю я!..Но тутъ уже молодой староста, съ совершенно исказившимся, поблѣднѣвшимъ лицомъ и злобно заблестѣвшими глазами, какъ медвѣдь сгребъ старшину за шиворотъ.
Разступившіеся мужики переполошились, вступились было, старшина отбивался, а староста какъ будто только выбиралъ мѣсто о которое бы его грянуть. Все это произошло нежданно, все было дѣло одной секунды. Вдругъ изъ-за старосты на плечо его легла чья-то широкая, жилистая рука, такъ что притянула къ низу плечо, и послышался твердый и веселый голосъ:
-- Съума ты сошелъ что ли, Осипъ! Что ты, братъ! Брось, брось, братъ! Вы что же, ребята, плохо, дѣло-то бы и не ладное!
Старшина высвободился и въ злости, и недоумѣніи отскочилъ въ сторону. Староста, опомнившійся, но еще блѣдный отъ волненія, ушелъ въ толпу.
-- Мое почтеніе, первый опомнился старшина, проходя къ вошедшему, васъ благодарю, но ему докажу.... Что-о?! При исправленіи обязанностей дерзнулъ!...
-- Будетъ тебѣ, Миронычъ! Давай сперва дѣло, мужики со мной пришли, условіе. А потомъ чай пить! Идетъ?
Вошедшій поражалъ сразу своею стройною, сильною фигурой. Его неправильное, оживленное лицо и низкій лобъ выражали такую силу; въ небольшихъ карихъ, блестящихъ глазахъ было столько жизни, ума и одушевленія; короткіе, темные курчавые волосы и борода, и темныя, широкія брови такъ оттѣняли лицо. Одѣтъ онъ былъ такъ же какъ нѣкоторые изъ здѣсь стоящихъ старость: въ синей сибиркѣ и ситцевой рубахѣ.
Ельновскій изъ другой комнаты ждалъ чѣмъ кончится исторія со старостой. Но она какъ-то по-русски ничѣмъ не кончилась. Староста, потупившись и сдавъ квитанціи, ушелъ, а старшина, отойдя къ сторонѣ, началъ что-то говорить съ пришедшимъ, сначала горячась, потомъ все тише.
-- Писарь! Гдѣ писарь? крикнулъ старшина, входя въ другую комнату.