"... Я, правда, мало узналъ собственно дѣло, какъ и писать объ этомъ, но я уже полюбилъ и увидѣлъ эту жизнь, этихъ людей, и мнѣ кажется вижу въ ней такія стороны которыхъ другіе не увидятъ или не хотятъ видѣть. Обратись съ уваженіемъ и откровенно къ человѣку, и онъ откроется тебѣ всѣми своими лучшими глубокими задушевными сторонами, а на презрѣніе и неуваженіе замолчитъ, оскорбится. Это такъ же прямо относится и къ этой простой жизни. Пріѣзжай туда свысока, да еще безъ всякаго дѣла небрежнымъ "туристомъ" или высокомѣрнымъ "дѣятелемъ" изъ колѣна Левіина, съ предвзятой мыслью, что "все это мерзко, глупо, полно предразсудковъ", что все это надо "искоренить, исправить" эту жизнь и поднять этихъ людей, покрайней мѣрѣ, на ту высоту на которой считаетъ себя стоящимъ малограмотный дѣятель, и эта жизнь закроется, запутается, смирно замолчитъ, и ее не узнаешь.. Невыносимо когда въ святой сѣни храмоваго свода, подъ которымъ ты повергаешься въ прахъ и молишься, слышишь мерзкія кощунствованія, или когда дорогое тебѣ имя разрывается и поносится современнымъ завистливымъ, подлымъ и клеветническимъ языкомъ. Что видитъ любовь, того вражда не увидитъ. Смѣшно и страшно сказать: вражда! Къ кому? И съ этимъ ненавистнымъ высокомѣріемъ они хотятъ что-нибудь сдѣлать! Вражда и пренебреженіе къ своей кормилицѣ и родной матери -- да будетъ имъ стыдно!"...
VI.
Новая некрашенная телѣжка бойко постукивала по кочкамъ и камнямъ неширокой дороги, между зелеными озимами. Вороной вздрагивалъ и встряхивался, стѣсненный въ узкихъ оглобляхъ. Ельновскій кутался въ армякъ отъ теплаго лѣтняго дождичка и подергивалъ возжи. Дождичекъ тихо накрапывалъ, или лучше, какъ бы наполнялъ собою воздухъ сѣренькаго весенняго дня. Трава и цвѣты благоухали сильнѣе. Въ частыхъ кустахъ ближняго кочкарника гремѣли звонки невидимыхъ коровъ и лошадей, но звукъ этотъ былъ глухъ и коротокъ: то не былъ звукъ жаркаго и сухаго, но влажнаго и тихаго дня. На дальнемъ чернѣющемъ полѣ работали, сваливали кучки, разбрасывали камни и шли съ сохой. Заскрипѣлъ отводъ на селѣ, и двѣ молодыя бабы съ хворостинами погнали коровъ на выгонъ въ кусты. Ельновскій ѣхалъ къ Корчневу, къ которому его что-то неотразимо тянуло, хотѣлъ ближе узнать этого человѣка, поговорить съ нимъ хорошенько, и откровенно разказать свои затрудненія и недоумѣнія, и какъ онъ хочетъ съ мужиками устроиться какъ можно лучше и всѣ уступки имъ сдѣлать и какъ они все не могутъ столковаться. Онъ уже какъ бы слышалъ предполагаемыя возраженія Корчнева и готовилъ что ему скажетъ. Ему даже представилось какъ они мирно и пріятельски бесѣдуютъ за чаемъ. "У него очень умное, замѣчательное лицо, думалъ онъ, пойметъ ли онъ все что мнѣ хочется ему сказать. Впрочемъ это сейчасъ видно будетъ можно ли быть откровенымъ съ нимъ. Но какъ я ему буду дѣло разказывать?"...
Въ Большомъ Рыбацкомъ селѣ, глѣ жилъ Корчневъ, еще издали слышался говоръ и громкій перезвонъ бубенчиковъ и поддужныхъ колоколовъ, подобранныхъ въ тоны....
Въ селѣ, на половину обстроенномъ большими и крѣпкими избами, предъ одной изъ нихъ, съ десяткомъ пестро раскрашенныхъ и частыхъ окошекъ собрался народъ. Мальчишки прыгали и смотрѣли какъ два высокіе молодца въ синихъ поддевкахъ укладывали въ большую телѣгу верши, веревки, самоваръ, котелки, снасти, ружья и кошмы. Телѣга была заложена саврасою тройкой, въ полной наборной сбруѣ съ мѣдными чистыми бляхами. Крѣпко ухвативъ подъ узцы, двое мужиковъ-работниковъ, наваливаясь впередъ, держали лошадей. Пристяжныя, волоча въ пыли всклокоченныя гривы, нетерпѣливо били ногами и гремѣли множествомъ мелкихъ бубенчиковъ, которыми усѣяны были уздечки. Изъ-подъ ярко-красной широкой дуги, изрѣдка тяжело погромыхивая колоколами, дико глядѣлъ косматый широкогрудый коренникъ и изрѣдка зловѣще всхрапывалъ, подымая уши. Только что Ельновскій хотѣлъ спросить о Корчневѣ, какъ увидалъ его самого. Онъ перетягивалъ постромки и окликнулъ гостя.
-- А! милости просимъ! Вотъ оно и кстати! Подальше только, близко-то не подъѣзжайте, неровенъ часъ! Степа, заведи лошадь-то въ сарайчикъ....
Одинъ изъ высокихъ молодцовъ, укладывавшихъ вещи, подошелъ, и оглянувъ исподлобья полунасмѣшливо гостя, поклонился и погладилъ свою небольшую бородку. Потомъ дернувъ невнимательно воронаго, какъ теленка, небрежнымъ пріемомъ отворотилъ его за уголъ избы.
-- Ну, садись, ребята! крикнулъ Корчневъ, одной ногой становясь на чеку колеса и колѣномъ другой ноги упираясь въ телѣгу и осторожно собирая возжи,-- садитесь же! Ну!
-- Но куда же это? спросилъ озадаченный гость, у котораго всѣ его предположенія разстроивались.
-- Рыбу ловить на всю ночь закатимся, въ лѣсъ на рѣку, верстъ за семь. Гдѣ этотъ Астасьичъ? А! Вотъ и онъ! Садитесь, ну, ребята, съ Богомъ!