-- Какъ такъ! Эхъ, все говоришь будто не то, батюшка! Время пришло, вотъ что! Въ колоколъ церковный зря не бьють, царское слово мимо не сказывается, вотъ что! И мы ждемъ и желаемъ и примемъ въ мирѣ и согласіи, только чтобы безъ обиды. Опять надѣлъ что же.... Дороги у насъ самъ видишь какія.... Мы дальними пустошами, правду сказать, и сами не владѣли: куда намъ ихъ? Не стоитъ того и ѣзды-то одной. Кругомъ своя земля, опять въѣзжіе лѣса.... Народу это мало.... Помню я это, продолжалъ онъ словоохотливо, какъ первый разъ пріѣхалъ къ намъ землемѣръ поручикъ. Давно ужь, очень давно это было, я еще мальчонкой былъ, такъ небольшой. Еще до генеральнаго межеванія баринъ прислалъ. Дѣдъ мой былъ эдакой степенный, матерой мужикъ, сѣдатой.... Вышелъ съ хлѣбомъ-солью:-- пошто ты, батюшка, народъ-то мучить хочешь, говоритъ, жили мы въ мирѣ и любви, володѣли вообще и впредь володѣть согласны.... Тотъ смирный попался такой, черный, усупился: "у меня, говоритъ, грамотка" и печать показываетъ. Ну, видитъ дѣдъ, не ко злу человѣкъ пріѣхалъ, пошли это мы съ нимъ.... Я еще и веревки и машинку таскалъ. Какъ прошли это сохой первую межу, бабы за нами увязались, бѣгутъ. Бабка моя это ударилась о земь -- вопитъ: "Кормилица ты наша матушка, земля ты наша родимая!" Дѣдъ это крикнулъ, чтобы домой шли, а какъ ушли, все исполнялъ со всѣми и просѣку самъ рубилъ, а все же потомъ рукавомъ бороду утеръ и рукой махнулъ: мудреныя времена, говорити, братцы, идутъ!
-- Были и другія межеванія?
-- Были. Много съ тѣхъ поръ я перевидывалъ. Какъ же съ мужичками думаешь поладиться?
На этотъ прямой вопросъ молодой человѣкъ смѣшался и отвѣчалъ нѣсколько неопредѣленно.
-- Я безъ обиды, дѣдушка, хочу, сказалъ онъ, припоминая слова старика,-- и не только безобидно, а даже наградить желаю, чтобъ остались довольны.... Старикъ на эту рѣчь только усмѣхнулся.
-- Я на тебя обиды не кладу и на душѣ того не имѣю, перебилъ онъ серіозно, -- объ этомъ и говорить нечего. Зачѣмъ обижать? А кто своему добру не рачитель, тотъ ни у какого дѣла не споръ.... Первое дѣло -- сдѣлай по справедливости, чтобы крестьяне свое получили сполна; а награждать зря не по-что и не слѣдъ. Мужичкамъ по нашему мѣсту одинъ соблазнъ и баловство, а на тебя потомъ они же, грѣшнымъ дѣломъ, по-смѣхъ и покоръ положатъ. Да что! Елѣновскіе, нечего говорить, степенные мужики!
-- Антона знаешь?
-- Какъ же Антошу не знать, улыбаясь отвѣчалъ тотъ.-- Почитай о-бокъ вѣкъ изжили, кумовья и сватья и счетъ потеряли тому. Да вотъ тебѣ ужь скоро и къ мѣсту, батюшка, вонъ видишь по просѣкѣ полянка-то! Когда они вступили изъ лѣснаго сумрака на зеленый коверъ покрытой цвѣтами, ярко озаренной солнцемъ открытой лѣсной полянки, верховой невольно затянулъ поводья, остановился и оглянулся внимательно во всѣ стороны. Предъ нимъ далеко въ крутыхъ и лѣсистыхъ берегахъ, вся обстроенная деревеньками и выселками, сверкала и извивалась тремя широкими излучинами быстрая и широкая рѣчка. Подъ крутыми, песчаными берегами слышенъ былъ глухой и бойкій шумъ пѣнящейся воды на переборахъ и заплетахъ. Нѣсколько бѣлыхъ лодочныхъ парусиковъ покачивались вдали. На противоположномъ берегу синѣлъ дремучій боръ, а подъ ближайшимъ берегомъ, по неширокимъ каменистымъ бичевникамъ складены были мѣстами кучи досокъ и бревенъ. Издали, совершенно измѣняя свой звукъ въ утреннемъ воздухѣ, слышенъ былъ визгъ и лязгъ пилы, и въ ближнемъ лѣсу стукъ бойкаго русскаго топорика. Тихо покачиваясь и лѣпя быструю волну, и разбивая блестящіе круги по водѣ, шелъ большой плотъ....
-- Экая прелесть! невольно крикнулъ верховой, а что дѣдушка, какая же это рѣка?
-- Какъ же ты не призналъ ее? Это наша матушка Ябренка, ишь! отвѣчалъ старикъ, какимъ-то особеннымъ, любовнымъ голосомъ, -- а вонъ и Ельновка....