-- Въ самомъ дѣлѣ, какъ же это я! Ну, спасибо, дѣдушка, что вывелъ, поблагодарилъ онъ и поднялъ шапку,-- прощай, дѣдушка!
-- На здоровье, прощай батюшка, помоги тебѣ Господи!
И старикъ, поправивъ на плечахъ сумку свою и поклонившись, пропалъ въ кустахъ лѣсной тропки, а конь, осторожно ступая, сталъ спускаться къ небольшой береговой деревенькѣ. Въ сторонѣ отъ нея, въ маленькой, зеленой рощицѣ, виднѣлся конекъ избяной крыши. Подъѣхавъ по небольшой просѣкѣ, къ высокой, сбитой изъ стараго лѣсу, избѣ, уже почернѣвшей и покрывшейся мохомъ отъ времени, одиноко и отдѣльно стоявшей въ зеленой, густой березовой чащѣ, онъ соскочилъ съ лошади и постучалъ въ окно. На стукъ выбѣжалъ сморщенный отставной солдатикъ, съ торчащими въ стороны баками, въ красной рубахѣ, съ военнымъ пріемомъ, вытянувшись, подхватилъ поводъ и на слово: "здорово, Савельичъ!" весело отвѣчалъ: -- "здравія желаю, все ли благополучно, ваше благородіе?"
Въ избѣ, на лавкахъ и столахъ набросаны были немногочисленныя дорожныя вещи. На полатяхъ брошены были узорныя кошмы для спанья, на столѣ -- планы и бумаги. Очистивъ между планами мѣсто на столѣ, онъ подвинулъ къ себѣ бумагу, которая тотчасъ на солнцѣ замелькала отъ листьевъ прозрачно-зелеными и золотистыми кружками и пятнами, и началъ писать письмо....
II.
"Дорогой мой батюшка! Очень, очень благодарю тебя, мой единственный другъ, что послалъ меня сюда. Но представь, кромѣ тебя, никто меня не понялъ. Я все слышалъ только одно: "глушь, тоска! что тамъ дѣлать?" "я бы за границу", "удобствъ никакихъ", "вамъ бы тутъ служить". "Туда ѣдутъ, сказалъ мнѣ одинъ очень умный человѣкъ, кому въ столицѣ ѣсть нечего. А далеко ли это? Ну-ка по картѣ? Господи!" и пр. и пр. Неужели мы вѣкъ проживемъ въ Петербургѣ и Москвѣ? Неужели же вѣкъ ни мы, ни потомки наши не будемъ знать что такое дѣлается у насъ въ глуши? Что за чудный народъ еще есть у насъ. Неужели не ощутилъ никто этого смутнаго волненія, которое зоветъ къ настоящей жизни, и не довольствуется фантастическими фаланстерами и коммунами? Неужели мы вѣкъ просидимъ по канцеляріямъ и редакціямъ -- тѣмъ же канцеляріямъ? Кругомъ начинаетъ кипѣть русская жизнь, наша, шумятъ русскіе лѣса, а мы будемъ переводить революціонныя брошюры и шляться за границу, да посмѣиваться и ругать все наше.
"Я еще несовсѣмъ устроился и понялъ дѣла. Я разобралъ всѣ документы и планы, и, откровенно говоря, очень мало понялъ. Плановъ пропасть; все старые и отдѣльные. Мужики мнѣ толкуютъ, я не понимаю, и это меня въ отчаяніе приводитъ. Мы вообще знаемъ гибель вещей, кромѣ тѣхъ которыя намъ могутъ встрѣтиться въ жизни. У васъ еще была выработана жизнь -- у насъ нѣтъ. И это наше несчастіе. Наше поколѣніе осуждено. Мы строители дорогъ и стоимъ на распутіи. И ничего нѣтъ печальнѣе положенія строителей дорогъ по которымъ сами они никогда не будутъ ѣздить. А можетъ и будущее изберетъ совсѣмъ другія дороги, и только наши ошшбки пригодятся? Нѣтъ это ужасно! И въ этой безплодной тратѣ силъ можетъ-быть только и есть трагическое нашего поколѣнія...."
На дорожкѣ, которая, извиваясь, уходила въ березовую рощицу, показался маленькій старичокъ, казалось, очень дряхлый, но еще съ довольно черными волосами и бородой, и малою просѣдью. Завидѣвъ въ окнѣ Ельновскаго, старикъ еще издали снялъ шапку, поклонился, и лицо его засвѣтилось, какъ лучами, старческою добродушною улыбкой.
-- Здравствуй. Антонъ, заходи! крикнулъ ему Ельновскій.
Войдя въ избу Антонъ не вдругъ заговорилъ. Онъ степенно снялъ поярковую шляпу и трижды истово перекрестился на передній уголъ, заставленный по полкамъ старыми потемнѣвшими образами. Потомъ поклонился Ельновскому.