И крѣпкими ударами всаживая лезвіе топора въ смолистую кору, онъ полѣзъ на прямую и высокую сосну и вдругъ услышалъ за собою какіе-то сильные и быстрые скачки. Онъ хотѣлъ обернуться, по сучокъ обломился подъ его рукой и онъ очутился у дерева глазъ съ глазомъ съ какимъ-то рычащимъ чудовищемъ. Онъ увидѣлъ только рядъ бѣлыхъ страшныхъ зубовъ,-- но чудовище не кидалось, а вытянувъ голову и поднявъ уши только грозно рычало....
-- Ярбъ! Ярбъ! въ удивленіи, вглядываясь, крикнулъ Иванъ Мартьявычъ.
Песъ въ свою очередь какъ бы удивился своему имени, помахалъ хвостомъ, осторожно потянулъ воздухъ и гремя желѣзными кольцами ошейника, залаялъ, бросившись сильнымъ скачкомъ въ кусты, и предъ Иваномъ Мартьянычемъ, изъ-за поворота просѣка, вдругъ появилось въ лучахъ солнца что-то свѣтлое, розовое, раскраснѣвшееся... Иванъ Мартьянычъ увидѣлъ предъ собою хорошенькую, высокенькую, очень бѣлокурую дѣвушку, въ свѣтломъ ситцевомъ платьѣ, съ распущенны мы за спиной волосами, съ выраженіемъ неожиданности и испуга въ темныхъ, большихъ глазахъ...
Иванъ Мартьянычъ очень смѣшался и потерялъ все свое самообладаніе, здравый смыслъ и сдержанность. Скажу больше: этотъ черноволосый, здоровенный, положительный человѣкъ самъ покраснѣлъ очень сильно. Но смущеніе было пріятное: дѣвушка вдругъ, сразу, ему чрезвычайно понравилась.
-- Я васъ испугалъ -- извините. Куда жь это я зашелъ? Неужели къ старой усадьбѣ?
IV.
Что бы ни говорилось -- сильный, глубокій интересъ по первому впечатлѣнію гораздо обыкновеннѣе чѣмъ полагаютъ, и это впечатлѣніе все-таки рѣшительное. Такъ или иначе сердце ищетъ воплощенія своихъ тайныхъ, жаркихъ грезъ и мечтаній, а что если въ полномъ блескѣ и свѣжести жизни предстанетъ милый образъ, предъ которымъ померкнутъ и покажутся жалки и блѣдны представленія собственной мечты?...
Трудно въ наше время лихорадочной торопливости жизни найти неискалѣченнаго нравственно человѣка къ годамъ Ивана Мартьяныча. Но по случайнымъ обстоятельствамъ въ немъ сохранилось много свѣжести и силы душевной, не растраченной на тѣ сомнительныя удовольствія, въ которыхъ такую роль играетъ скука и хвастовство. Физическая и практическая дѣятельность быть-можетъ не дурное предохраненіе отъ разныхъ нравственныхъ недуговъ.
Крайнее смущеніе первой неожиданной встрѣчи и потомъ объясненіе землемѣра что это внучка старика Медвѣдева, который недавно взялъ ее изъ города (гдѣ она у кого-то жила и училась) и хочетъ выдать ее, кажется, за исправника Запольскаго, не помѣшали Ивану Мартьявычу искать всякими путями видѣться съ нею. Онъ вовлекъ въ это предпріятіе и старую Осиповну, которая и по душевной наклонности къ Ивану Мартьявычу и по размѣрамъ вознагражденія сочла возможнымъ потворствовать этому. Старикъ Медвѣдевъ постоянно извинялся что по болѣзни не можетъ принять Ивана Мартьяныча и какъ бы не желалъ его видѣть. Тотъ нашелъ очень удобными для себя вѣковыя сѣни березъ и сосенъ, простиравшихъ надъ ними вѣтви, какъ благословляющія руки; и было на что: дѣло было прямое и чистое.
Синія лѣсныя ночи, съ своими мерцающими звѣздами, ровно-протяжнымъ шумомъ листьевъ, свѣжимъ вѣтромъ лѣсовъ, таинственными полночными шелестами и звуками -- чудные лѣсные вечера -- они навѣваютъ что-то свое, здоровое и уединенно-тайное на сердце. Жарче пылаетъ чувство, свѣжѣе и живѣе простыя рѣчи. Не такъ скажется здѣсь слово, не такъ забьется сердце, какъ подъ избитые, опошлѣвшіе мотивы, въ душно-разслабляющей атмосферѣ, гдѣ люди, не испытавъ страсти, уже такъ истаскиваются и устаютъ такъ смертельно.