Иванъ Мартьянычъ не кланяясь свернулъ на тропинку.
-- Ха, ха, ха! гряди! гряди! Пошелъ! крикнулъ онъ ямщику.
Отводъ надѣловъ и соглашеніе между тѣмъ своимъ порядкомъ приходили къ концу. Маленькій землемѣръ, обложившись блестящими инструментами, былъ веселъ съ окончаніемъ работъ, и по мѣрѣ того какъ на большомъ ватманскомъ листѣ появлялись подъ его скорою рукой разноцвѣтные участки и покрылись стройными надписями, голубыми рѣчками и кустарникомъ, онъ, склоняя голову на бокъ, отходилъ, любовался, прищелкивалъ, напѣвая: "кустики, кустики, рѣчечьки, рѣчечьки!" и объяснялъ также, качавшимъ головой, крестьянамъ, какъ и зачѣмъ это дѣлается. Планы понимали многіе, но не видали какъ ихъ дѣлаютъ.
-- Хитро, хитро! говорили кругомъ:-- Ишь вонъ Петряевскій клинъ пошелъ.... Это выгонъ.... Такъ!
-- Этотъ клинушекъ такъ къ рѣчкѣ настояще и сходитъ. Вѣрно! Хитрое, братъ, твое дѣло! Хитрое! Истинно сказать.
Иванъ же Мартьянычъ задумывался, и его мало радовало удачное окончаніе. Въ сердцѣ кипѣло одно чувство, предъ глазами носился одинъ образъ, въ толовѣ была все та же дума. Ему, вѣчно бившемуся съ жизнью, вѣчно заправлявшему чужими интересами, привыкшему къ тревогѣ, захотѣлось мирнаго дома, роднаго крова, подъ которымъ бы тепло пріютилось его сердце, куда бы ѣхать было отрадно -- не такъ какъ теперь -- все равно куда. Нигдѣ тебя не хотятъ, никто не ждетъ, такъ, просто, безъ какого-нибудь дѣла, по сердцу.
Такъ мечталъ онъ по приходѣ съ работъ, сидя на крылечкѣ, разъ тихимъ яснымъ вечеромъ, населяя милымъ образомъ всѣ комнатки и уголки будущаго жилья. Никого не было; землемѣръ ушелъ на рѣку; въ деревню съ поля еще не приходили. Бѣлоголовые мальчишки, шумя, возились въ пыли, кричалъ пѣтухъ, валялись котята въ соломѣ, пригрѣтые теплымъ лучомъ. Съ поля вѣяло запахомъ скотенаго сѣна. Изъ-за высокой сосѣдней крыши алѣло ясное вечернее небо, прозрачное и чистое. Высокій конекъ крыши ярко вырѣзывался на немъ. Кошка осторожно пробиралась по высокому откосу, поглядывая пристально на пролетающихъ воробьевъ.
-- А что! Схожу къ старику, поговорю да и вся недолга, рѣшилъ онъ наконецъ встряхнувшись.-- До которыхъ же поръ все это будетъ!
Онъ вывелъ изъ сарая свою вороную лошадку, накинулъ на нее кошму и поѣхалъ потихоньку по дорогѣ къ усадьбѣ, раздумывая что ему говорить. Дорога вся была озарена вечернимъ солнцемъ; шумѣли въ листьяхъ на высокихъ вершинахъ деревъ, раздавались свѣжо звуча въ лѣсной прохладѣ птичьи всвисты. Копыта коня стучали по мелкому камню дороги. Кругомъ всадника было тихо, а въ душѣ его подымались тѣни и невольно онъ былъ смущенъ и озабоченъ. Что сказать? Не хуже ли будетъ?
Уже было почти темно; въ угловомъ окнѣ дома за колонной мелькнулъ огонь, когда онъ подъѣхалъ и привязалъ лошадь у березы на пустомъ дворѣ, близь крыльца. Изъ оконъ безмолвнаго дома его видно замѣтили, потому что дверь сѣней тяжело заскрипѣла на своихъ ржавыхъ петляхъ, и на порогѣ его встрѣтила высокая и крѣпкая старуха въ черномъ, повязанная платкомъ, съ недобрымъ взглядомъ сѣрыхъ маленькихъ глазъ, сколько Иванъ Миртьянычъ разглядѣлъ въ полутемнотѣ.