-- Вотъ, вотъ держите... Она, она! надо спрятать, что крови! Только она не убита, ей-Богу; это не такъ. Она сама умерла. Право, право, сама умерла!
Въ дверь между тѣмъ слышалось тяжелые удары лома и топора, раздавалось голоса и плачъ и рыданіе Ани....
-- Меня, меня поддержи, другъ, а то умру! лепеталъ больной.-- Умру! Не хочу умирать! Не хочу!
Отбросивъ ногой пистолетъ, Иванъ Мартьанычъ поднялъ обезсиленнаго и задыхающагося старика и посадилъ въ кресло.
Въ это время дверь съ трескомъ подалась, распахнулась, и Запольскій со свѣчой и топоромъ, и работникъ съ ломомъ въ рукѣ, и высокая старуха испуганные показалось въ дверяхъ, и странныя тѣни преважно заколебалась по высокомъ стѣнамъ. Въ комнату влетѣла рыдающая, отчаянная, Аня, о бѣлыя, нѣжныя ручки ея обвилась около шеи Ивана Мартъяныча.
-- Чтъу васъ? Господи, какой ужасъ! Стрѣляли! рыдала она;-- я боюсь, боюсь его. Всегда боялась. Боюсь!
-- Полно, полно, милочка! успокоивалъ тотъ, гладя ее по головѣ какъ ребенка,-- полно, ничего нѣтъ.
Старуха хлопотала около больнаго, который, закатившись въ креслѣ, безъ движенія, закрылъ глаза и тяжко дышалъ. Запольскій, разглаживая свои большіе усы, медленно и печально внимательно глядѣлъ на это, поставивъ тихо свѣчу на столъ, и сѣлъ. Онъ разсѣянно и мрачно думалъ, и вдругъ, какъ бы опомнившись и увидѣвъ какъ раскраснѣвшееся, заплаканное личико Ани прижалось къ широкому плечу Ивана Мартъяныча, повернулся о пошелъ.
-- Ну, выходитъ, прощайте! сказалъ онъ какимъ-то страннымъ, надтреснутымъ голосомъ;-- мнѣ дѣлать здѣсь нечего. Чего уставился, болванъ? вдругъ крикнулъ онъ на работника, который стоялъ въ дверяхъ, разглядывая съ удивленіемъ и недоумѣніемъ эту сцену.-- Чего стоишь? Помоги поди ей съ кресла-то поднять. А ты чего? обратился онъ къ кучеру своему, тоже оказавшемуся здѣсь.-- Маршъ!
Черезъ нѣсколько минутъ раздался звонъ бубенцовъ и колокола, и по двору въ ворота прогремѣлъ его тарантасъ.