-- А вотъ зачѣмъ. Отецъ мой одинъ изъ замѣчательнѣйшихъ людей своего вѣка. Но онъ становится старъ, и онъ не то что жестокъ, но онъ слишкомъ дѣятельнаго характера. Онъ страшенъ своей привычкой къ неограниченной власти (ого, подумаешь, что князь Андрей наслѣдникъ китайскаго или турецкаго престола) и теперь этой властью, данной государемъ главнокомандующимъ надъ ополченіемъ. Ежели бы я два часа опоздалъ двѣ недѣли тому назадъ, онъ бы повѣсилъ протоколиста въ Юхновѣ, сказалъ князь Андрей съ улыбкой, (да, съ улыбкой напечатано въ подлинникѣ) -- такъ я служу потому, что кромѣ меня никто не имѣетъ вліянія на отца, и я кое-гдѣ спасу его отъ поступка, Отъ котораго бы онъ послѣ мучился.
-- А, ну такъ вотъ видите!
-- Да, mais ce n'est pas comme vous l'entendez (это не то, что вы разумѣете), продолжалъ князь Андрей,-- я ни малѣйшаго добра не желалъ и пожелаю этому мерзавцу протоколисту, который укралъ какіе-то сапоги у ополченцевъ, я даже очень былъ бы доволенъ видѣть его повѣшеннымъ, но мнѣ жалко отца, то есть опять себя же.
Это патетическое словоизверженіе заставляетъ насъ остановиться на немъ. Протоколистъ -- это такая ничтожная и неимѣющая вліянія на ходъ дѣлъ личность, что его мелкое воровство не могло нанести вреда, во время нашихъ войнъ, стоившихъ жизни многихъ тысячъ, погибшихъ отъ воровъ, болѣе крупныхъ; онъ могъ просто украсть сапоги у солдата, если они плохо лежали. Всего вѣроятнѣе предположить, что онъ укралъ ихъ потому, что у него самого не было сапогъ, и что онъ не въ силахъ былъ переноситъ холода и сырости. Можетъ быть, это воровство спасло его отъ простуды и смерти. Пустъ князь Андрей поставитъ себя на его мѣсто, при своемъ самодовольствѣ и любви къ насилію, при своемъ полномъ непониманіи нравственныхъ условій жизни человѣческаго общества, онъ бы не только укралъ, онъ отнялъ бы силою и потомъ самоувѣренно сталъ бы утверждать, что грабежъ этотъ съ его стороны поступокъ въ высокой степени нравственный, что онъ совершенъ для спасенія жизни одного изъ замѣчательнѣйшихъ людей своего вѣка. Самый безупречный человѣкъ, тотъ, который при самыхъ трудныхъ обстоятельствахъ ни разу не подалъ примѣра слабости или робости, и тотъ посмотритъ на поступокъ протоколиста съ чувствомъ, въ которомъ будетъ девяносто девять сотыхъ сожалѣнія и одна сотая ненависти. Девяносто девять разъ онъ подумаетъ о томъ, какъ бы пріискать этому несчастному бѣдняку какой нибудь исходъ изъ его крайняго положенія, и одинъ разъ о томъ, какъ бы предупредить преступленіе строгостью. Въ этомъ послѣднемъ случаѣ онъ будетъ разсуждать такъ: наказаніе, назначенное за мелкое воровство такъ строго, что страданія, которыя имъ причиняются, не имѣютъ никакой соразмѣрности съ ущербомъ, происходящимъ отъ воровства. Но отчего же, несмотря на это тяжкое наказаніе, все-таки воруютъ и воровство самое обыкновенное изъ преступленій? Оттого, что на воровство часто вынуждаетъ необходимость, и затѣмъ потому, что его слишкомъ легко скрыть. У насъ было только одно преступленіе, которое имѣло болѣе значительные размѣры -- это взяточничество, и казнокрадство. Наказаніе за это преступленіе также тяжкое, ущербъ обществу отъ него неизмѣримо значительнѣе, чѣмъ отъ воровства, и жалобы на него въ обществѣ гораздо рѣзче и энергичнѣе,-- и все-таки взяточничество и казнокрадство составляло самое обыкновенное изъ преступленій; они совершались почти исключительно людьми, которые никогда не рискнутъ на кражу. Это понятно; взяточнику и казнокраду еще болѣе шансовъ скрыть свое преступленіе, чѣмъ мелкому воришкѣ. Но какъ ни были тяжки наказанія за эти преступленія, воры и взяточники не переводились. Били ихъ и кнутомъ нещадно, подвергали и пыткамъ, и они все не переводились... эта простая и всѣмъ извѣстная истина, кажется, могла бы быть доступна даже такому тряпичному уму, какъ князь Болконскій. Но онъ очевидно ее не понимаетъ; напротивъ, грязные инстинкты его дѣлаютъ изъ него какого-то лютаго звѣря. Съ неподражаемымъ цинизмомъ онъ увѣряетъ своего пріятеля, что онъ не жалѣетъ о тѣхъ людяхъ, которыхъ онъ казнитъ; онъ за нихъ молился, онъ клалъ за нихъ земные поклоны и выпрашивалъ имъ прощеніе и вѣчное блаженство. Онъ съ особеннымъ удовольствіемъ отправилъ бы на тотъ свѣтъ и бѣднаго протоколиста, онъ желалъ бы потѣшиться его казнью, но ему жалко отца. Жизнь человѣческая вѣситъ для него легче, чѣмъ нѣсколько непріятныхъ минутъ его отца, и какія будутъ эти непріятныя минуты, велика ли будетъ эта непріятность для людей съ такою совѣстью, какъ князья Болконскіе. Если онъ, безъ сожалѣнія, готовъ былъ повѣсить протоколиста, то сколько разъ, безъ сожалѣнія, слѣдовало бы повѣсить его отца... Какое было сравненіе между вредомъ, нанесеннымъ протоколистомъ, укравшимъ сапоги, и между тѣмъ вредомъ, который наносилъ его отецъ тысячамъ людей своимъ бездушіемъ и безжалостнымъ деспотизмомъ! Съ точки зрѣнія нравственнаго и матеріальнаго зла людямъ, старый Болконскій, въ глазахъ гуманнаго судьи, окажется во сто кратъ виновнѣе всякаго проворовавшагося протоколиста. Сынъ не лучше. И онъ, изуродованный нравственно, съ нечеловѣческимъ, почти невѣроятнымъ бездушіемъ, онъ написалъ, по сказанію автора, вмѣстѣ съ Сперанскимъ, цѣлый томъ законовъ для Россіи. Каковъ законодатель!
"Князь Андрей все болѣе и болѣе оживлялся. Глаза его лихорадочно блестѣли въ то время, какъ онъ старался доказать Пьеру, что никогда въ его поступкѣ не было желанія добра ближнему.
-- Ну, вотъ ты хочешь освободить крестьянъ, продолжалъ онъ.-- Это очень хорошо; но не для тебя (ты, я думаю, никого не засѣкалъ и не посылалъ въ Сибирь), и еще меньше для крестьянъ. Ежели ихъ бьютъ, сѣкутъ, посылаютъ въ Сибирь, то, я думаю, что имъ отъ этого нисколько не хуже. Въ Сибири ведетъ онъ туже свою скотскую жизнь, а рубцы на тѣлѣ заживаютъ, и онъ также счастливъ, какъ и былъ прежде. А нужно это для тѣхъ людей, которые гибнутъ нравственно, наживаютъ себѣ раскаяніе, но, подавляютъ это раскаяніе и грубѣютъ оттого, что у нихъ есть возможность казнить права и неправо. Потъ кого мнѣ жалко, и для кого бы я желалъ освободить крестьянъ. Ты, можетъ быть, не видалъ, а я видѣлъ, какъ хорошіе люди, воспитанные въ преданіяхъ неограниченной власти, съ годами, когда они дѣлаются раздражительнѣе, дѣлаются жестоки, грубы, знаютъ это, не могутъ удержаться и все дѣлаются несчастнѣе и несчастнѣе.-- Князь Андрей говорилъ это съ такимъ увлеченіемъ, что Пьеръ невольно подумалъ о томъ, что мысли эти наведены были Андрею его отцемъ. Онъ ничего не отвѣчалъ ему.
-- Такъ вотъ кого мнѣ жалко -- человѣческаго достоинства, спокойствія совѣсти, чистоты, а не ихъ спинъ и лбовъ, которыхъ сколько ни сѣки, сколько ни брей, все останутся такими же спинами и лбами".
Такимъ образомъ философствуетъ князь Андрей, -- это тотъ самый цивилизованный бушменъ, который оставлялъ за собою привилегію мыслить, а за крестьяниномъ исключительно посвятить себя механическому труду; но я убѣжденъ, что и у бушмена нашлись бы болѣе гуманныя и здравыя мысли, однажды мнѣ случилось говорить съ калмыцкимъ нойономъ; это былъ совершенный дикарь, типъ первобытнаго номада, воспитанный подъ вліяніемъ духовенства, въ вѣрованіяхъ буддизма. Онъ имѣлъ въ своей власти нѣсколько десятковъ тысячъ кочевниковъ и право на оброкъ, который можно было оцѣнить тысячъ въ шестдесятъ рублей серебромъ. Я удивился скромности и даже бѣдности жизни этого родовитаго дикаря; по моему разсчету онъ не могъ на себя проживать болѣе тысячи рублей. "Я человѣкъ бѣдный", сказалъ онъ мнѣ понижающимъ голосомъ, и съ такимъ видомъ, какъ будто ему очень трудно было въ этомъ признаться. "Однакожъ", возразилъ я, "у насъ помѣщики, которые имѣютъ гораздо менѣе васъ, живутъ съ несравненно большею роскошью..." "Ваши помѣщики, да..." сказалъ онъ -- "ну, да вѣдь нельзя же ихъ поровнять со мною, -- имъ можно, а мнѣ неприлично". Его поза, выраженіе его глазъ мгновенно измѣнились, въ нихъ выражалось столько гордости, столько чувства своего превосходства, что я тогда только понялъ значеніе убитаго голоса, съ которымъ онъ говорилъ о своей бѣдности; онъ вѣдь сравнивалъ себя съ русскимъ царемъ.-- "Вѣдь они помѣщики, а я владѣлецъ. Народъ мнѣ данъ самимъ Богомъ, я передъ нимъ за каждаго человѣка отвѣчаю". Своимъ ломанымъ и неяснымъ языкомъ онъ сказалъ нѣсколько фразъ, въ которыхъ онъ старался дать мнѣ почувствовать величіе человѣка, который пользуется довѣріемъ такого существа, какъ Богъ. "Ваши помѣщики берутъ оброкъ, какъ имъ велѣно, и съ бѣднаго, и богатаго -- имъ все равно, а мнѣ такъ нельзя; съ одного я беру шесть рублей, а съ другого рубль, а съ бѣднаго я ничего не беру, я самъ ему даю". Онъ разсказалъ мнѣ, какъ однажды у нѣкоторыхъ изъ его подданныхъ, во время мятели, погибли стада.-- "Я ихъ всѣхъ надѣлилъ поровну", продолжалъ онъ.-- "Зайсанги (дворяне у калмыковъ) были мною недовольны, но мнѣ нельзя, я не могу позволить пропасть человѣку изъ своего народа, я за каждый волосъ на его головѣ отвѣчаю".) Напрасно г. Толстой думаетъ, что наглыя рѣчи, подобныя тѣмъ, которые у него произноситъ князь Андрей, совмѣстны съ тѣми гуманными намѣреніями, которыя навязываетъ ему авторъ въ отношеніи его крестьянъ. Авторъ, какъ видно, не знаетъ людей, которыя дѣлаютъ другимъ добро, и въ особенности большое добро. Въ какое бы время и ври какихъ бы условіяхъ ни существовали люди этого сорта, -- у нихъ, обыкновенно, въ сильной степени развито общественное чувство. Кромѣ личныхъ и узко-эгоистическихъ цѣлей, они имѣютъ еще другія, высшія цѣли, вытекающія изъ того глубоко-человѣческаго убѣжденія, что всякое индивидуальное счастіе возможно только при общемъ счастіи всѣхъ членовъ извѣстнаго общества. Отсюда направляется вся дѣятельность этихъ людей, къ этому главному пункту сводятся всѣ ихъ стремленія и интересы. Гуманныя чувства, полныя высокой любви и снисходительности къ людямъ, составляютъ отличительную черту этихъ людей; и притомъ эти чувства вытекаютъ не изъ сентиментальныхъ настроеній сердца, а изъ высокаго умственнаго развитія, съ которымъ находится въ полной гармоніи весь внутренній міръ и вся практическая дѣятельность этихъ людей. Такимъ, повидимому, г. Толстой и хотѣлъ представить намъ князя Андрея, Эта личность идетъ у него впереди всѣхъ, онъ сдѣлался извѣстенъ всей Россіи своими поступками относительно крестьянъ и обратилъ на себя вниманіе Сперанскаго. Человѣкъ, который идетъ впереди своего вѣка, слишкомъ хорошо понимаетъ весь вредъ циническихъ и бездушныхъ рѣчей, и не можетъ не понимать, потому что его умственное и нравственное развитіе ставитъ его выше всякой пошлости; онъ очень хорошо знаетъ, что говорить значитъ тоже, что дѣлать. Но таковъ ли дѣйствительно князь Андрей? Изъ всего, что онъ говоритъ и дѣлаетъ у г. Толстаго, видно, что это грязный, грубый, бездушный автоматъ, которому неизвѣстно ни одно истинно-человѣческое чувство и стремленіе. И въ этомъ отношеніи г. Толстой даже не съумѣлъ замаскировать всей внутренней пошлости Болконскихъ. Между всѣми героями романа они видаются особенно крупными чертами своей физіономіи; они могутъ служить типомъ для другихъ. То, что въ другихъ затушевывается недостаткомъ характера, мелочностію или безпечностью и добродушіемъ (какъ, напримѣръ, у Пьера), то обрисовывается у Болконскихъ ясными и опредѣленными линіями. Послѣ этого отзывъ изящнаго критика "Вѣстника Европы" объ изяществѣ героевъ г. Толстаго можетъ заставить только пожать плечами? Этотъ отзывъ производитъ тяжелое и отвратительное впечатлѣніе на всякое мало-мальски живое нравственное чувство. Ясно, какъ изящный романистъ, такъ и изящный критикъ его даже не предчувствуютъ истиннаго характера человѣка, способнаго дѣлать дѣйствительное добро людямъ. Для нихъ все то изящно и гуманно, что знатно и богато, и эту внѣшнюю вылощенность они принимаютъ за настоящее человѣческое достоинство. Оба они смотрятъ на героевъ романа снизу вверхъ, и умиленіе, какъ туманъ, застилаетъ все передъ ихъ глазами. За, этимъ туманомъ они видятъ не то, что въ дѣйствительности, а миражъ, созданный ихъ досужимъ воображеніемъ. Одинъ русскій романистъ описалъ раболѣпную женщину, которая смотрѣла въ отдаленномъ кварталѣ на карету и выходившаго изъ ней оберъ-офицера; ей представились на немъ воображаемыя звѣзды и генеральскія эполеты, потому что она никакъ не могла себѣ вообразить, чтобы въ каретѣ могъ ѣздить кто нибудь другой, кромѣ генерала. Это естественный обманъ плохо воспитанной фантазіи. Критикъ "Вѣстника Европы", составивъ себѣ понятіе, что высшее общество должно вести изящную жизнь и что, кромѣ изящной, оно никакой другой жизни вести не можетъ, нашелъ такую жизнь и въ лицахъ, которыхъ г. Толстой вывелъ на сцену, хотя ни одно изъ этихъ лицъ ни одного раза не проявилось изящно, а всѣ или проявлялись безразлично, или грязно и грубо, какъ дикіе бушмены. Вся эта грязь не марала критика "Вѣстника Европы" и не обдавала его своимъ удушливымъ запахомъ, онъ ее не замѣчалъ, а рисовалъ въ своемъ воображеніи изящную обстановку и изящныя манеры, дальше которыхъ его анализъ не можетъ идти.
Но и въ манерахъ героевъ романа мы не усматриваемъ особеннаго изящества.
Вотъ одно мѣсто, которое въ двухъ словахъ характеризуетъ свойство манеръ описаннаго авторомъ общества: министръ, князь Курагинъ, съ сыномъ Анатолемь въ гостяхъ у князя Болконскаго; тутъ же находится, но своей обязанности, француженка, m-lle Bourienne.