Не смею я испрашивать большего жалованья Грибоедову, как 200 червонцев, и хотя лишается он двух третей того, что получал доселе, но к сему побужден я сравнением с прочими, при мне служащими, чиновниками.

На сие имею я его согласие, и ваше сиятельство усмотреть изволите, что одно расстроенное здоровье может быть причиной, побуждающей его оставить место, в котором вас, как благосклонного начальника, обращал он на себя внимание и где удобнее мог быть замечен вами, оставить и большие, несравненно, выгоды, которым он, по состоянию его, пренебрегать не может".

IV

Несколько лет, проведенных на Востоке, вдали от родных и друзей, не могли не вызвать в Александре Сергеевиче желание -- побывать на родине, чтобы пожить в кругу ему близких. Для этого он, в 1823 году, стал проситься в отпуск, получив разрешение, он отправился в Москву и Петербург, откуда, после четырехмесячного пребывания, возвратился на Кавказ.

Жизнь его в Тифлисе ничем не отличалась от скромной жизни всякого молодого и благовоспитанного человека. Поселившись на армянском базаре, в небольшом доме, в котором занимал верхний этаж, состоявший всего из двух небольших комнат, обращенных окнами на север, откуда открываются предгорья Главного Кавказского хребта, Грибоедов большею частью оставался у себя, одетый, по обыкновению, в туземном архалуке. Всегда и всеми любимый, он посещал лучшие семейные кружки тифлисцев, чаще всего бывал у Сипягина17 и у вдовы генерал-майора Ахвердова, где впервые увидел княжну Нину Чавчавадзе, сделавшуюся впоследствии его женой.

У себя дома он находил лучшее развлечение в отделке своей знаменитой комедии или в музыке, благодаря фортепиано, почти единственному тогда в городе, которое ему удалось приобрести у Николая Николаевича Муравьева, командира Эриванского полка, а впоследствии наместника кавказского.

Пребывание в Персии отпечатлело в памяти Александра Сергеевича немало добрых воспоминаний о народе, среди которого он так много пережил и испытал. Он усердно продолжал заниматься персидским языком, хотя нельзя сказать, что он имел особенно хорошего руководителя: это был содержатель одной из тифлисских бань, которого мусульмане называли Машади, по имени священного города Мешеда, куда шииты совершают пилигримство, а русские просто -- Иваном Ивановичем, неизвестно в силу каких соображений.

Александр Сергеевич не всегда жил в Тифлисе; он отлучался то в ту, то в другую сторону Кавказа, порой сопутствуя Ермолову в его поездках на Линию.

В мае 1824 года он вторично отправился в отпуск, и на этот раз отсутствие его продолжалось около года.

Но вот в Петербурге разыгралось дело декабристов; гроза эта не могла миновать Грибоедова по весьма понятным причинам, о коих здесь распространяться не место. Ермолов получает экстренную депешу выслать его в Петербург, со всеми бумагами, какие могли быть при нем найдены. Но, к счастью, никаких компрометирующих бумаг не оказалось, благодаря тому предупреждению, какое сделал Грибоедову Ермолов в момент получения им бумаги. Как не сказать, что этим, в высшей степени гуманным, деянием последний оказал всей мыслящей России неоценимую, можно сказать, бессмертную услугу, спасши чрез то творца комедии, составляющей гордость и славу русской литературы, от Бог весть каких случайностей. Высылая Грибоедова, Ермолов писал барону Дибичу, от 23 января 1826 года: