Известно мне, что достоинство России требует возмездия за убийство нашего посланника и что явное нарушение прав народных не может быть оставлено без удовлетворения; но, зная совершенно положение наше и обстоятельства здешнего края, считаю себя обязанным объяснить следующее:
Если поступок шаха признан будет неизвиняемым никакими оправданиями и если он представлен будет таковыми пред лицом всей Европы, то необходимо должно, дабы правитель Персии собственно в своем лице был наказан за неслыханное злодеяние, над посланником нашим свершенное, и для сего должно будет объявить ему войну непримиримую. Но при теперешней войне с турками предпринять оную с надеждою успеха нет никакой возможности. Для нанесения шаху персидскому решительного удара надобно вторгнуться в его владение и не только занять Адербейджан, но даже перейти Кафлан-кух; но какие способы мы для сего имеем?
Войск, находящихся в сем крае, недостаточно даже для ведения оборонительной войны с обеими державами и просимые мною подкрепления не прежде могут прийти, как к исходу сентября. Начав наступательную войну с Персией, надобно вести с собою огромные запасы провианта, артиллерийских зарядов и проч. в сердце самой Персии; но здешний край с 1826 года находится в военном положении, и потому все способы снабжения войск и в особенности транспортировки истощены совершенно до того, что и при теперешней войне с турками с большими усилиями едва могу поднять все тягости, нужные мне для наступательных движений.
Если же, начав теперь же военные действия против персиян, вести оные оборонительно до окончания войны турецкой, то сим мы дадим им наилучшее средство приготовиться к отчаянному сопротивлению; вторжение наше в Персию при наступательных действиях усилит внутренние раздоры партий, что дознано прошедшею войною, но оборонительная война соединит все партии против общего неприятеля, против коего их будет подстрекать и собственная защита и действие фанатизма, имеющего неограниченное влияние на народ персидский. Тогда война сделается нескончаемою и будет продолжаться без всякой цели, между тем провинции наши будут разорены совершенно и собственными поставками для войск, и набегами неприятельскими.
Итак, рассматривая положение наше с сей точки, представляется вопрос: не признается ли возможным принять те извинения, которые персидский шах насчет убийства посланника нашего принести намерен? Нет никакого сомнения, что бунт в Тегеране был начат не против посланника, но собственно для того, дабы исторгнуть от него евнуха шахского, удержать коего при себе или истребить вовсе шах имел весьма важные причины; опаснее всего доводить персиян до совершенного отчаяния. Словом, настоящие обстоятельства по делам Персии требуют самых внимательных соображений и от разрешения вопроса "Война или мир с сею державою?" зависит безопасность закавказских наших провинций. Не должен я умолчать также, что при войне с Персией нельзя никак ручаться, чтобы не возобновились те же бунты и смятения, которые происходили в 1826 году во всех почти областях наших, и теперь уже по первому известию о вооружениях персиян горцы оказывают непослушание. На сей раз персияне, конечно, не пощадят ни усилия, ни денег для возбуждения мятежников, и если бунт возникнет и разольется даже в Дагестане, то, имея двух неприятелей на границах и повсеместно врагов внутренних, с трудностью можно будет нам удержаться по полуденную сторону Кавказа, ибо если придут секурсы, и число войск увеличится, то при общем бунте неминуемо последует голод и прокормить их будет нечем. Словом, в сем крае вести войну с Турцией и Персией в одно время невозможно.
О сем я прошу покорнейше ваше сиятельство довести до сведения его императорского величества".
Но еще за четыре дня до отправления этой бумаги в Петербург, граф Нессельроде в двух письмах, от 26 марта, писал:
В первом: "Невзирая на беспокойные слухи, доходящие к нам беспрерывно из Персии, государю императору приятно еще верить, что ни Фетх-Али-шах, ни Аббас-мирза не причастны злодейскому умерщвлению нашего министра в Тегеране. Если правительство персидское доселе приступает с какою-то нерешимостью к мерам удовлетворения, то сие должно приписать борению и проискам партий, раздирающих и двор, и государство персидское, и замедляющих стремление шаха и наследника укрепить узы дружества с Россией. Турецкие козни, может быть, также замешаны в сем деле. Между тем пересылки Аббас-мирзы с Эрзерумом и воинские приготовления, заметные в пограничных нам персидских областях, кажется, можно скорее отнести к страху нашего мщения за убийство посланника, нежели к наступательным замыслам против нас со стороны персиян.
Итак, вернейшее средство удержать сей народ в мире есть показать немедленно и ясно, что мы не только далеки от мести, но твердо уверены в невинности персидского правительства и готовы принять его торжественное оправдание. Потому его величество вполне соизволяет, чтобы Мирза-Масуд [Мирза-Масуд -- секретарь и переводчик Аббас-мирзы.], если пожелает сюда ехать, был с приличием без задержания отправлен, как равно и принц, когда таковой прибудет к вам, дабы явиться сюда для объяснения (ибо приездом одного сановника, какого бы достоинства он ни был, наш двор не может себя признать удовлетворенным). Ваше сиятельство справедливо рассуждаете, что, во всяком случае, мы через то выиграем время и приобретем себе заложника...
В заключение необходимым нахожу я присовокупить, что, несмотря на все старания наши сохранить тишину в Персии, враждебная нам партия легко может, при настоящих смутных обстоятельствах, восторжествовать и ввергнуть Персию в бездну междоусобий, которых семена там давно зреют. Братья наследного принца могут овладеть слабым умом шаха и не только пресечь Аббас-мирзе путь к престолу персидскому, но и покуситься на жизнь его. В таком случае государю императору угодно, чтобы вы предложили у себя прибежище сему принцу, ибо не предстоит ни малейшего сомнения, что сам шах душевно будет радоваться всему тому, что будет клониться к спасению преимущественно перед всеми любимого им сына".