Тем временем (1506 г.) умер король Александр и великий князь послал к сестре своей Елене просить ее похлопотать, чтобы его выбрали в великие князья литовские. Много бы горя миновала Русская Земля, если бы сделалось так, как хотелось Василию Ивановичу; ранее бы соединились под одну руку все русские земли; не успели бы поляки наделать столько зла нашим братьям; да что делать? поздно хватился великий князь: в Литве и в Польше выбран уж был Сигизмунд, брат Александра. Еще Александр хотел начать войну с великим князем русским, чтобы опять отнять все, взятое нашими: он надеялся, что по смерти Ивана Васильевича начнутся в Москве смуты и многие пожелают Дмитрия; но смут не было. Сигизмунд также приготовлялся к войне. Василий знал все это и готовился с своей стороны. Вдруг нашелся ему союзник в самой Литве: Александр очень любил одного из своих бояр, князя Михаила Львовича Глинского. Этот Глинский, потомок татарина, был православный и совсем русский (в его владении был город Глинск, Полтавской губернии). Как за это, так и за гордость многие не любили его и старались наговорить на него Александру; но Александр не верил наговорам. Когда же великим князем сделали Сигизмунда, он поверил наговорам на Глинского, поверил тому, что тот хотел отделит русские земли и потому отнял у его брата воеводство киевское. Рассердился на это Глинский и сказав королю: "ты заставляешь меня покуситься на такое дело, о котором после оба будем жалеть", - уехал в свои поместья и начал переписку с государем русским. После того начал воевать с своим бывшим государем; а Василий Иванович прислал своих воевод с другой стороны. Догадался Сигизмунд, что дело может быть плохо: недовольных было много в Литве и кроме Глинского, а помощи ему ждать не от кого: правда, что татары крымские, после смерти Ивана Васильевича, не были уже как прежде в услугах русскому государю; да толку от них было мало: они брали деньги и с Литвы, и с России, и поочередно грабили то ту, то другую. А тем временем Глинский ушел в Москву и мог с войском опять придти в Литву. Подумал обо всем этом Сигизмунд и спешил мириться: он отдал Василию Ивановичу все, что взято Иваном Васильевичем и обещал не требовать выдачи Глинского (1509 г.). В тоже время немцы ливонские опять подтвердили мир, который заключили с Иваном Васильевичем и великий князь позволил им торговать в Новгороде всем, кроме соли.

Заключив мир с королем, поехал великий князь в сентябре 1509 г. в Новгород. Сюда прислали к нему псковичи своих посадников (у Псковичей сохранилось еще и вече, и посадники), сказать: "Обижены мы от твоего наместника, князя Ивана Михайловича Ренни". - "Хочу вас защищать, как защищал вас отец и дед мой" (отвечал великий князь) и если на наместника будут еще жалобы, я его обвиню". Псковичи воротились домой, а наместник как только узнал об этом, сам поехал с жалобой к великому князю. Посадники тем временем разослали по всей земле Псковской грамоты, писали в них: "У кого есть жалоба на князя Реншо, пусть едет к великому князю в Новгород". Стали собираться жалобщики и велел им сказать великий князь: "Пусть ждут до Крещения, тогда дам им управу, а теперь управы не дам". Настало Крещение; отправили обряд водосвятия, пришли бояре к псковичам и сказали им: "Посадники псковские, и бояре, и жалобщики! велел вам государь собираться на государев двор, а кто не пойдет, ждать ему казни; хочет государь дать управу". Когда все собрались, бояре посадили посадников под стражу в палате, а остальных жалобщиков роздали на поруки новгородцам. Стало быть Репня успел уже наговорить великому князю, да и сам великий князь задумал отменить во Пскове вече, которое в Новгороде наделало столько крамол. Ехал в то время к Новгороду псковский купец с товарами; услыхал, что сделалось, бросил товар и поскакал назад во Псков и повестил обо всем псковичей. Собрали псковичи вече и стали советоваться, что им делать: не запереться-ли в городе или покориться и послать просить государя помиловать свою отчину и сказать ему: "Мы и теперь не отступаемся от тебя и не противимся тебе; волен в нас Бог, да ты". Послал к ним великий князь дияка своего Далматова (так звали в старину секретарей; они сидели в приказах (старинные суды и палаты) и у воевод; они были люди грамотные и - может быть - в начале набирались из духовных). Пришел дьяк на вече и сказал от великого князя: "Отчина моя псковичи! Хотите жить но старине, сотворите две мои воли: пусть не будет веча и колокол снимите; пусть будут у вас два моих наместника. Сделаете это, заживете по старому; не сделаете, готово у меня много силы и падет кровопролитие на тех, кто пошел против моей воли". Зарыдали псковичи. Не плакали только грудные ребята. "Посол государев! - сказал народ Далматову - подумаем мы до завтра, а там сделаем, что Бог на душу положит". На другой день на рассвете, сошлось вече и сказали псковичи Далматову: "Целовали мы крест князьям нашим, не отходить ни к Литве, ни к немцам, а не исполним той клятвы, будет на нас гнев Божий, голод, пожар и нашествие вражие; тот же обет и на князьях наших: а теперь Бог да государь вольны в своей отчине не хотим нарушать обета". Сняли колокол, повезли его в Новгород и со слезами провожали его псковичи. С тех пор стали жить во Пскове, как и в остальных городах русских. "Все то зло было на нас - говорит летописец-пскович - за злые поклёпы и лихие дела, за крики на вече, когда голова не знала, чтС язык говорит; когда те, кто домом своим управлять не умеет, задумали править городом, за самоволие и непокорение друг другу".

Почти через два года после того опять началась война с королем польским; мир был не прочен; это знали и в Москве, и в Вильне, и готовились к войне. Король нанимал крымских татар, чтобы они пустошили окраины Русской Земли; а великий князь нашел себе союзника в другой стороне: в нынешней Пруссии были в то время такие же рыцари, как в Ливонии. Еще Казимир, отец Сигизмунда, воевал с рыцарями и победил их, отнял у них некоторые земли, а в остальных оставил их только с тем, чтобы они ему покорились. Тогдашний гроссмейстер (главный начальник ордена) не хотел оставаться под рукою короля польского. С ним-то и соединился наш великий князь: рыцари были нужны для того, чтобы помещать Сигизмунду собрать все силы в пашей стороне, а кроме того за них были все немецкие государи и рыцари ливонские, которые считались в зависимости от прусских, тоже не могли воевать с нами; стало-быть с этой стороны мы могли быть совсем покойны. Тем временем принеслась еще в Москву весть, что Сигизмунд теснит Елену Ивановну, которая и умерла скоро после того, как война началась. В Москве и верить не хотели, что она не отравлена.

Сильно готовился к войне великий князь и, через Глинского, нанял ратных людей из немцев. Когда все было готово, он сам пошел к Смоленску, самому близкому из важных городов, тогда принадлежавших Литве. Два раза ходил великий князь к Смоленску и все неудачно; наконец двинулся в третий раз (8-го июля 1514 г.). С ним были двое его братьев: Юрий и Семен; третий Дмитрий послан был на Оку смотреть, чтобы не напали крымцы; четвертый Андрей остался в Москве. Великий князь, как только пришел к Смоленску, обложил город со всех сторон и велел стрелять из пушек и пищалей (ружей), пускать огненные ядра и приступы делать без отдыха; от дыму ничего нельзя было видеть; от шума выстрелов и криков людских поднялся такой гул, что казалось земля трясется и город падает. Случилось главному пушкарю Степану так удачно выстрелить, что ядро, пущенное из из орудия, ударило в городскую заряженную пушку; пушку эту тотчас разорвало и много людей убило. Задумались горожане: биться нечем; а отдаться - король придет, что будет? Тем временем великий князь велел еще раз стрелять по городу. Владыка смоленский сам вышел на мост и со слезами просил срока до завтра; не дал ему срока великий князь и велел опять палить. Воротился владыка в город; собрал весь причет церковный и всех горожан и вышли из города с крестами и иконами. Встретил их великий князь, ударили они челом и сказали: "Государь! много крови христианской лилось, и земля, твоя отчина, пуста; не погуби города, и возьми его". На другой день послал великий князь людей своих в Смоленск привести горожан к присяге; это было 1-го августа. Великий князь был на водосвятии, потом вошел в город со крестами и иконами; после молебна в соборе протодиакон провозгласил многолетие великому князю; а когда он подходил ко кресту, епископ сказал ему: "Божиею милостию радуйся и здравствуй, царь Василий, великий князь, самодержец всея Русии в отчине и дедине твоей, Смоленске, на многие дела". Воеводе королевскому, Юрию Сологубу сказал великий князь: "Хочешь мне служить, я тебя пожалую, а не хочешь мне служить, иди куда хочешь". Сологуб отпросился к королю. Служилых людей тоже спросил великий князь: хотят-ли они ему служить? Которые захотели, тех наградил и послал в Москву, а которые не захотели, тем дал по рублю и отпустил к королю. У кого были поместья, те поместья не трогал. Б старину у дворян кроме отчин, которые шли по наследству, были еще поместья, которые давали вместо жалованья. Тогда деньги были дороги и потому жалованье давали землею, а деньги в придачу; точно также и подати платили часто натурою: хлебом, припасами, мехами или подводы ставили, работы отбывали и т.д. Воеводою в Смоленске царь поставил князя Василия Васильевича Шуйского.

От Смоленска пошел великий князь к Дорогобужу; а воевод своих послал по разным городам. Князь Михаил Глинский был послан к Орше (Могилевской губернии). Глинский был недоволен великим князем: говорят, будто он думал, что Смоленск следует ему; а тем временем король венгерский Владислав, брат короля Сигизмунда, обещал ему, что Сигизмунд примет ею милостиво. Соблазнился этим Глинский и задумал опять уехать в Литву. Узнали об этом русские воеводы, перехватили Глинского на дороге и скованным отвезли к великому князю, который и послал его в Москву, где его посадили в тюрьму. Пока наши воеводы шли к Орше, с другой стороны к тому же городу шел воевода литовский князь Константин Острожский, успевший еще прежде уйти из плена. Князь Острожский был православный, но так богат и силен, что его не трогали за веру; ему удавалось иногда отстаивать своих единоверцев; оттого он оставался верным Сигизмунду, который очень его ценил. Пожив в Москве, он знал, что у короля больше льготы боярам, чем в Москве; говорили же в старину: "Польша рай для панов, над для крестьян!"

8-го сентября 1514 года, постлав мост через Днепр, близ Орши, Острожский переправил свою пехоту; конница же переправилась в брод через Днепр под самою Оршею. Воеводе великого князя Челяднину сказали, что половина войска переправилась: "подождем - ответил он - когда переправится все войско: у нас так много силы, что конечно мы можем разбить это войско иди окружить его и гнать до Москвы, как быков!" Войска московские начали первые биться и долго было нерешено, кто победит: то войско Василия Ивановича прогоняло войско литовское, то опять литовцы теснили наших. Тогда нарочно отступили: московская рать погналась за ними; подведши наших к своим пушкам, литовцы дали сильный залп. Дрогнуло русское войско и только ночь остановила сечу. Недалеко от Орши есть судоходная река Крапивка; в ней потонуло столько бежавших, что на время течение ее остановилось; все главные воеводы были полонены.

Услыхали об этом бою в Смоленске и горожане смутились; боялись, чтобы не досталось им от Литвы; смутился даже владыка и стал переписываться с королем: "Если пойдешь теперь к Смоленску или пошлешь воевод своих, то легко возьмешь город". Узнал об измене князь Шуйский и посадил изменников в тюрьму, а владыку послал в Москву. Когда же Острожский подошел к городу, Шуйский велел повесить изменников по стенам, и на каждого надели то, что подарил ему великий князь, когда был в Смоленске. Кто был за одно с изменниками, те перепугались, и город можно было отстоять.

После того долго тянулась война; но важного ничего не было: то русские войдут в Литву и опустошат ее почти до самой Вильны, то крымцы, подкупленные великим князем, нападут на Литву и немцы оттянут силы сигизмундовы в другую сторону. Пробовал-было император немецкий помирить великого князя с королем, да не удалось ему: король хотел Смоленска, а великий князь требовал Киева, как старого русского города, - так и разошлись. Тем временем Сигизмунд совладел с рыцарями; а у великого князя явился новый враг: Казань соединилась на него с Крымом.

В Казани умер Мегмет-Аминь и великий князь назначил туда царем Шах-Али, родственника бывшего царя сарайского Алсмата и родового врага крымского царя Магмет-Гирея, который задумал собрать в свои руки все царства татарские и быть новым Батыем. Шах-Али не взлюбили в Казани; Магмет-Гирей проведал о том и стал сноситься с казанскими мурзами. В 1521 г. брат царя крымского Сагип-Гирей прошел степью и явился с войском в Казани; казанцы отворили ему ворота; а Шах-Али отпустили в Москву. Завладев одним царством татарским, Магмет-Гирей стал хлопотать, чтобы привести другое в свою волю и послал звать астраханского даря на помощь, чтобы вместе идти к Москве. Астраханский царь не хотел идти с ним вместе, опасаясь, чтобы он совсем не подчинил его себе. Когда получено было известие обо всем этом в Москве, оба брата, и казанский и крымский, шли уже с разных сторон к Москве. Едва успели послать из Москвы войско навстречу царю Магмет-Гирею к Оке, где обыкновенно переправлялись крызщы, когда шли на Москву. Воеводы русские князь Дмитрий Бельский и князь Андрей, брат великого князя, стали не там, где следовало; пропустили хана через Оку и только тогда начали бой, но были разбиты. У Коломны оба паря соединились и вместе пошли к Москве; сильно опустошили они весь путь от Коломны до Москвы: убивали и полонили людей, жгли села, сожгли монастырь Угрешский и подступили в городу. Великого князя в то время в Москве не было, а оставался крещеный татарский царевич Петр, да бояре. В Москве тогда была только одна стена кремлевская: потому в Кремль собрались все жители Москвы и соседних сел, сожженных татарами, и привезли с собою все свое имение. В тесной крепости стало еще теснее от множества набравшихся туда людей. Оттого стали бояться, чтобы в городе не сделалось заразы; впрочем еще можно бы отбиться: в городе были и хорошие пушки и хороший пушкарь немец Никлас, но пороху было мало. Что было тогда делать? знали бояре, что татары любят деньги и подарки, и спешили откупиться от хана. Говорят, будто они дали ему грамоту, в которой обещали дарить его ежегодно. Не тронул Магмет-Гирей Москвы и пошел назад мимо Рязани. Перед городом татары разбили лагерь и стали звать к себе рязанцев покупать у них товары, награбленные по дороге. Этою хитростью хотели они обмануть рязанцев и взять город. Тогда в Рязани князя уже не было: не задолго до этого происшествия великому князю сказали, что князь Иван рязанский переписывается с Магмет-Гиреем; великий князь позвал его к себе и удержал его. Хоть и удалось князю Ивану бежать в Литву, но в Рязань он уже больше не возвращался; а здесь посажен был наместником Хабар-Симский. Хан, чтобы обмануть Хабара, послал ему посмотреть московскую грамоту; Хабар задержал ее у себя, а по татарам велел стрелять пушкарю своему, Иордану. Тот выстрелил так искусно, что разом положил много татар. Тем временем Магмет-Гирей узнал, что на его царство напал царь астраханский и поторопился вернуться домой. Боясь нового нашествия ханского, Василий Иванович заключил с королем польским перемирие на пять дет, по которому Смоленск остался замами; потом это перемирие еще продолжили.

Ушедши от Рязани, пошел Магмет-Гирей на Астрахань и завоевал это царство; так удалось ему наконец собрать под свою руку все тогдашние татарские царства; но недолго он владел Астраханью: его убили тамошние татары и пошли из Астрахани воевать Крым. Без Магмет-Гирея можно было справиться с Сатином, который в то время избивал христиан и даже убил русского посланника. Василий Иванович сам пошел; дошел до Суры; построил здесь город Васильсурск на самой границе татарской; а к Казани послал воевод с царем Мах-Али, который и опустошил Казанскую область. На следующий год (1525) послал опять великий князь новую рать (говорят до 150,000 человек) на Казань, с князем Иваном Бельским. Сафи-Гирей ушел из Казани, оставив здесь царем малолетнего племянника своего Сафи-Гирея. Воеводы наши подошли к Казани; но двадцать дней ничего не делали; даже не напали на город; когда загорелась деревянная стена, позволили гасить и строить новую стену. Думали, что воеводы взяли деньги с казанцев и оттого ничего не делали; на деле же было иначе: Бельский ожидал подхода конницы, которую вел Хабар Симский и судовой рати, плывшей с Палецким, которая должна была подвезти съестные припасы. Ни тот, ни другой не шли: в войске начался голод; вдруг разнесся слух, что конница побита. Думали уже бросать суда и воротиться через Вятку. Тут только узнали, что слух вздорный и что Хабар разбил черемисов и спешит к Казани; но запасов не подошло: между волжскими, островами черемисы запрудили реку каменьями и деревом; суда русские разбивались одно об другое, а черемисы с берега обсыпали их стрелами и бревнами. Палецкий пришел в Казани с немногими судами и воеводы должны были согласиться на мир, по которому Сафи-Гирей оставался царем в Казани. Рассердился на них Василий Иванович и едва митрополит уговорил его помиловать Бельского. В то же время, чтобы не дать казанцам грабить и убивать русских купцов, приезжавших в Казань на ярмарку, Василий Иванович запретил русским купцам ездить в Казань, а учредил новый торг на Волге, ниже Нижнего-Новгорода, где был тогда монастырь Макария Унженского, называемый Желтоводским (этот монастырь был возобновлен после). Так началась знаменитая Макарьевская ярмарка, потом перенесенная в Нижний.