В том же году Василий Иванович развелся с своею великою княгинею Соломиею, из рода Сабуровых, с которою он жил двадцать лет, но детей у них не было; а тот брат его, которому должно было перейдти наследство, Юрий, был человек слабый. Не хотелось Василию Ивановичу, чтобы государем был человек, который не поддержал бы государства таким сильным, каким сделал его он и отец его Иван Васильевич. Рассказывают, что раз поехал он в объезд по разным городам. Но пути въехали они в лес; увидал великий князь гнездо птичье на дереве, и сказал: "Горе мое! птицы небесные и звери лесные плодовиты, а я неплоден". Сказав, заплакал. Когда приехал в Москву и стал говорить боярам: "Кому после меня царствовать в Русской Земле: братьям моим? так они и своими княжествами править не умеют," и опять плакал, говорив это. "Государь - отвечали бояре - неплодную-то смоковницу срубают и выкидывают вон из вертограда". То же стал говорить и митрополит. Послушался их великий князь и развелся с своею супругою, которую тогда же постригли в монахини.
На следующий год великий князь выбрал себе новую супругу, княжну Елену Васильевну Глинскую, племянницу князя Михаила, который все еще сидел в тюрьме. Так обе супруги Василия Ивановича были не царского рода. Он первый выбрал себе невесту из боярышень и с тех лор долго цари наши держались этого обычая. Обыкновенно делали так: когда царю придет время жениться, собирают молодых девушек изо всех городов и, которая больше полюбится царю, та и становится царицею. От Елены у Василия Ивановича было два сына: Иван и Юрий. Когда родился первый сын, Иван, великий князь через десять дней отвез его в Троицкий монастырь и положил на раку св. Сергия, да благословит его угодник Божий; потом раздал богатую милостыню; выпустил многих из тюрьмы, особенно тех, которые прежде недоброжелательствовали его второму браку; для мощей угодников Петра и Алексея заказал великий князь раки золотую и серебряную. Вся Москва радовалась рождению наследника и из дальних мест приходили благословить его отшельники.
Между тем казанский царь прислал своих послов уверить великого князя в том, что он останется смирен. Поверил ему Василий Иванович и послал в Казань своего посла; но в Нижнем посол этот узнал, что царь казанский замышляет недоброе, и вернулся назад. Василий Иванович послал тогда на Казань свою рать, с которою пошел и князь Глинский, выпущенный из тюрьмы по просьбе племянницы своей. Рать пошла под Казань и разбила царя Сафа-Гирея; тогда казанцы смирились и послы их поехали в Москву. Послы в Москве снова поклялись, что будут смирны; а из Казани извещали, что царь не отпускает пленных, да еще требует, чтобы прежде возвратили казанцев, привезенных в Москву. Великий князь велел сказать послам казанским: "Вы клялись, что царь и вся земля Казанская будут нам во всем послушны, а теперь вот какое их послушание". Заклялись послы, а потом сказали на прямик: "Видим сами, что царь непрям, клятву свою преступил, дело свое презрел, нас забыл: какому от него добру быть. А царя, какого нам государь пожалует, тот нам и люб". И стали просить дать им опять Шах-Али. Велел спросить их государь: "есть ли у них поручение от Земли просить этого царя?" - отвечали они, что поручения нет. Тогда государь послал в Казань расспросить тамошних мурз, как они думают. Когда в Казани получили эту весть, Сафа-Гирея выгнали и стали просить не Шах-Али - его они не любили, а младшего его брата Енали. Послал им государь этого царя (1531 г.). Сафа-Гирей ушел в Крым и подстрекал дядю своего, царя крымского, напасть на Россию. Тот послушался и дошел до Рязанской области, где и побили крымцев наши воеводы.
В конце 1534 года Василий Иванович пошел с великою княгинею и с детьми помолиться в Троицкую обитель: он был очень богомолен и часто ездил в разные монастыри, особенно в Троицкий. С богомолья поехал он на охоту и в селе Озерецком (Московской губернии) сделалась у него болячка на стегне. Василий Иванович был еще не стар (ему было только 52 года) и силен, и не думал о болезни, переезжая из места в место; в Волоколамске был на пиру у Шигоны, своего дворецкого тверского и волоцкого. Дворецкий начальствовал всеми дворцовыми делами и. дворцовыми крестьянами; у Шигоны были, стало быть, в управлении все имения бывших тверских и волоцких князей. Плохо царю моглось; но все-таки на другой день он поехал на охоту. Проехав верхом 50 верст, он уже не мог дальше ехать, приехал в Колп и за столом уже не мог сидеть. Стали его лечить: лекаря были плохие и ему все становилось хуже и хуже. В Волоколамск его уже понесли на носилках. Отсюда он послал в Москву за духовными завещаниями отца и деда, чтобы но их образцу написать и свое; только не велел ничего сказывать ни митрополиту, ни боярам. Когда грамоты были привезены, он написал вместе с боярами, бывшими при нем, свою духовную. Тем временем почувствовал он некоторое облегчение и задумал ехать в Москву; его положили в каптану (старинная карета), а на дороге другие должны были поворачивать его с боку на бок. Так доехал он до Иосифова Волоколамского монастыря. В церковь его привели под руки; помолился он немного и вынесли его на паперть, где приготовлен был для него одр. Из монастыря поехал он в Москву; ехал медленно, потому что часто останавливался. Когда подъехали они к городу, река уже становилась и потому прорубили лед и построили мост; но мост этот обвалился, когда готовилась вступить на него каптана. Потом мост опять перестлали. Когда приехал великий князь в Москву, стал он готовиться постричься и велел сделать себе монашеское платье. В то время редкий князь умирал, не постригшись в монахи; думали, что от этого скорее душа попадет в рай. Тогда же позвал он к себе бояр своих и братьев и сказал им: "Приказываю, сына моего, Ивана, Богу и Пречистой Богородице и даю ему свое государство, которым благословил меня отец мой, великий князь Иван Васильевич. А вы, братья мои, стойте крепко на своем крестном целовании и старайтесь о земском строении, ратных делах против недругов наших, чтоб высока была рука православных христиан над бусурманами и латинами. А вы, бояре, служите сыну моему, как мне служили. Мы вам государи прирожденные, а вы нам извечные бояре. Вы же, братья, стойте крепко, чтобы сын мой учинился на своей земле государем, и чтоб была в земле правда". Так прошло еще десять дней и сказал государь своему лекарю немцу: "Пришел ты ко мне из земли твоей и видел пока великую милость к себе; можешь ты сделать, чтобы мне было легче?" - "Государь! отвечал лекарь, - помню я твою милость и хлеб, и соль; да нельзя мне оживить мертвого: я не Бог".
Обратился тогда великий князь к своим боярам и сказал им: "Братья! уведал Николай (так звали лекаря), что я не ваш". - Горько заплакали все. Стал он потом говорить по одиночке с боярами своими, с митрополитом - все об сыне. Долго не хотел он, чтобы принесли в нему сына: "Сын мой мал, а я дежу в великой немощи и может сын мой испугаться меня". И стали просит его братья: "Пошли за сыном и благослови его". Принесли сына и со слезами благословил его великий князь. Пришла и великая княгиня; двое держали ее под руки и горько плакала она; едва мог уговорить ее великий князь: "Жена - говорил он - не плачь; мне слава Богу лучше". - "На кого ты меня оставляешь? Кому детей приказываешь?" спрашивала Елена. - "Сына твоего - отвечал великий князь - я благословил государством; а о тебе наказал в духовной, как водилось прежде у наших прародителей". И стал он после постригаться; постриг его митрополит и назвал Варлаамом; а уже у него язык перестал служить и скончался он в ночь на 4-е декабря 1534 года. Великая княгиня еще не знала об его преставлении и стали унимать народ, чтобы не слишком плакали: не дали бы знать о несчастий. Поутру митрополит и бояре пошли к великой княгине; увидала она их приход: поняла зачем они пришли, упала на под и пролежала часа два, как мертвая. На погребении ее несли: идти она не могла.
Тогда начал царствовать Иван Васильевич. Три года правила за него мать. Она была женщина умная: при ней построена другая прелость в Москве - Китай-город (где гостиный двор, который и теперь зовут городом). Б народе ходило много фальшивых денег: Елена велела казнить делателей фальшивой монеты: им заливали тогда горло оловом; братьев великого князя, недовольных ее правлением, посадили в тюрьму; посадила она также и своего дядю Михаила Глинского. С Литвою вела счастливую войну и кончила миром на пять лет, по которому сохранилось все то, что взято было Иваном Васильевичем и Васильем Квановичем. Когда в Казани убили царя Джен-Али, казанцы выбрали опять Сафа-Гирея; Елена освободила Шах-Али, которого за крамолу заключил-было Василий Иванович и готовилась послать в Казань, да не успела: она скончалась неожиданно 3-го апреля 1538 года, и в тот же день похоронили ее в Вознесенском монастыре, построенном Евдокиею, супругою Димитрия Донского, где хоронили всех великих княгинь и где жили невесты государя до брака.
Едва умерла Елена, как правлением завладели бояре. Тогда самыми сильными из бояр были князья Шуйские и князья Бельские; Елена же особенно отличала молодого князя Оболенского, из семьи Телепневых (некоторые многолюдные княжеские роды делились еще на семьи: так были Шуйские-Скопины и просто Шуйские; Ростовские-Лобановы, Бахтеяровы, Голубые и т.д.). Сестра Оболенского была мамкою великого князя. Шуйские, между которыми старшим был Василий Васильевич, тот самый, что, бывши смоленским наместником, удержал Смоленск, захватили Оболенского и посадили в тюрьму, где он и умер, а сестру его сослали. Шуйские стали править и злобствовали против бояр им недружелюбных: Бельского посадили в тюрьму, кого сослали, кого казнили, даже самого митрополита свели с престола и посадили нового. Но митрополит Иосиф догадался, что и с ним может быть то же, и потому умолил государя выпустить из тюрьмы Бельского. Рассердился на это Иоанн Васильевич Шуйский (Василий Васильевич уже умер тогда) и перестал ездить в совет государев. Править начал Бельский. Во время этих смут, о воспитании молодого великого князя никто не думал. Шуйские думали только о том, как бы ограбить казну: из посуды великого князя они наделали посуды себе; придет князь Шуйский к великому князю сидеть в спальню и ночью обопрется об его кровать. И начал с детства Иван Васильевич нелюбить бояр. Против недругов русских ничего не делали Шуйские: казанцы опустошали области, смежные с Базанью. "Хуже было, чем при Батые - говорит современник - он один раз прошелся по Русской Земле, как молния, пожигая города, и посекая мечом христиан; казанцы же не выходили из Русской Земли, входя вместе с царем своим и посекая людей как пшеницу; ни на час не давали они покоя христианам и ни один воевода не мог устоять против них. Страх от варваров напал на всех христиан: укрывались от них в лесах, в пещерах, в пустынях с женами и детьми. Города были сожжены, или до того опустели, что заросли мхом; церкви и монастыри были сожжены и осквернены; из священных сосудов пили нечестивые, как из простых; ризы с икон обдирали и делали монисты и серьги женам и дочерям, и украшали свои ермолки. Над монахами ругались; православных отводили в плен; и над стариками и больными ругались: иным отсекут руки и ноги и бросят как камень на дороге; другим рубили головы, вешали за ребра, сажали на кол; младенцев же, оторвав от груди матери, давили за горло, или, взяв за ноги, разбивали о камень. Многих заставляли принимать свою веру; а кто не принимал их веру, того продавали в рабство в дальния страны". Б 1540 году однако прогнали Сафа-Гирея от Мурома. Тогда приехало из Казани посольство к великому князю и сказали послы: "Государь! отдай нам вины и пошли своих воевод с людьми, а мы тем послужим тебе, что убьем своего царя, или выдадим его твоим воеводам. От царя нам сильно тяжко: у многих князей он подати поотнимал, да крымцам поотдавал: а земским людям великое разорение: копит казну, да в Крым посылает".
Тогда посланы были воеводы, и главным над ними сделан князь Иван Шуйский и велено им стоять во Владимире и ссылаться с Казанью. Узнал об этом Сагип-Гирфй, тогда ставший царем в Крыму, стал собирать рать на Москву и повел с собою всю орду; остались дома только стар, да мал. С ними шли и ногайцы, и астраханцы, и люди турецкого султана с пушками и пищалями. Люди, посланные в степь разведать о том, как велика татарская сила, приехали и сказали, что, по сакмам (следам конских копыт) идет должно быть тысяч до ста и по тем вестям послана из Москвы большая рать к Оке с воеводою князем Дмитрием Бельским, В июле подошел царь к городу Остру (Черниговской: губернии). Когда узнали о том в Москве, пошел великий князь молиться в Чудовский собор и, поклонясь гробу св. Метра чудотворца, сказал: "Остались мы с братом малолетние после отца; пришла на нас великая скорбь от бусурманов. Тебе, чудотворце, подобает о нас молиться. Поставил тебя Бог стражем рода нашего и всего православного христианства". Из собора пошел он в совет боярский. Стали рассуждать бояре: ехать-ли великому князю из Москвы или остаться в городе? Многие говорили, что надо уехать, другие советовали остаться, потому что великий князь малолетен и ехать скоро не может, и потому если будет погоня, может случиться худо. А митрополит сказал притом: "что города, в которые прежде уезжали великие князья: Кострома и др., теперь с Казанью не смирны, а в Новгород и Псков государи не езжали: оттуда близки литовский и немецкий рубежи". Решили бояре, что государь из Москвы не выедет и стали укреплять город и расставлять ратных людей.
Когда узнали, что царь готовится перейти через Оку, то послана к войску грамота от имени государя. В грамоте было сказано: "Крепко стойте за святые церкви и за православное христианство; а я за то буду жаловать не только вас, но и детей ваших; кого убьют, записать имя его на вечные времена в поминание; а жену и детей буду жаловать". С умилением прочли воеводы эту грамоту, помирились и те, которые были в ссоре между собою. А тогда воеводы часто ссорились: был обычай, если отец одного был на службе выше другого, то и сын должен быть выше, а иначе внуки не могут уже занимать высших мест. Этот счет местами назывался местничеством. Такой обычай велся еще долго после и не один раз иноземцы разбивали русские войска только потому, что воеводы местничали.
Тем временем царь пришел к Оке и стал готовить паромы, чтобы переехать через реку. Воеводы послали против него передовой полк. Татары, думая, что тут все войско, перестали переправляться посыпали передовой полк стрелами; передовой полк дрогнул. Тогда на помощь к нему подоспели остальные. И удивился царь такому множеству людей. Позвал он своих князей и сказал им: "Как же мне говорили, что русское войско все пошло к Казани и встречи мне не будет; а я никогда не видал стольких хорошо вооруженных людей в одном месте; да и старые татары, бывавшие в походах, не видывали". И отбили русские татар от берега; а но утру привезли еще в русское войско пушек. Услыхал об этом царь и убежал от Оки, за ним погнались воеводы. Но тут сказал царь своим князьям: "Получил я большое безчестие, привел с собою много орд, и Русской Земле ничего не сделал". Чтобы сделать что нибудь, он пошел к городу Пронску (Рязанской губернии). Целый день приступали татары к городу; к вечеру послали сказать воеводе: "Сдай город, царь милость покажет; а не сдашь, царь возьмет город: не взяв город, не пойдет прочь". - "Божиим велением - отвечал воевода - город ставится, а без Божьего веления кто может взять город: пусть подождет царь немного: за вами идут вслед наши воеводы!" И в самом деле воеводы подходили, царь узнал об этом и пошел нА спех назад.