Въ Россіи мы видимъ иное: терпимость къ иновѣрцамъ у насъ явленіе раннее; кровавое преслѣдованіе ересей почти исключеніе. Вспомнимъ, что Іоанна III поощряли къ гоненію примѣромъ "Шпанскаго короля". Гоненіе на раскольниковъ стало болѣе яростнымъ, когда, еще при Софіи, приписано имъ политическое значеніе. Петръ видѣлъ въ нихъ противниковъ своихъ реформъ; придаваніе имъ политическаго характера продолжалось почти до нашихъ временъ и было причиною многихъ недоразумѣній.. Разселеніе русскаго народа на востокѣ совершалось иначе, чѣмъ европейское завоеваніе Южной Америки. Полудикія племена не были обращаемы въ рабство, сохраняли свой бытъ и свою вѣру. Проповѣдь христіанства шла медленно, ибо шла безъ насилія, иногда даже на туземномъ языкѣ (Стефанъ Пермскій), въ то время, когда западъ еще не думалъ о томъ, чтобы прибѣгнуть къ инымъ языкамъ. Отношеніе русскаго народа къ смертной казни тоже замѣчательно: ее отвергалъ св. Владиміръ, ее осуждалъ Мономахъ; по историческимъ обстоятельствамъ она была введена, но и уничтожена въ Россіи (кромѣ исключительныхъ случаевъ) ранѣе, чѣмъ въ Европѣ.
Процессъ историческаго развитія въ Россіи иной, чѣмъ въ Европѣ: перевороту историческому предшествуетъ не агитація интересовъ, представляющихся разными партіями, а внутренній процессъ, совершающійся въ народномъ сознаніи. Самое появленіе государства въ Россіи ознаменовалось знаменательною легендою о призваніи. Можетъ быть, эта легенда невѣрна фактически, но глубоко важна, какъ фактъ народнаго сознанія; христіанство также принято вслѣдствіе сознанія недостатковъ язычества. Существованіе двоевѣрія, по мѣткому замѣчанію автора, нисколько не противорѣчитъ его общему положенію: "содержаніе христіанства -- говоритъ онъ -- по его нравственной высотѣ, безконечно, и вполнѣ едва-ли даже осуществляется и въ отдѣльныхъ, самаго высшаго характера, личностяхъ, не говоря уже о цѣлой народной массѣ. Но иное дѣло -- полное осуществленіе христіанскаго идеала въ жизни и дѣятельности, иное дѣло -- болѣе или менѣе ясное сознаніе его превосходства, его властительной, силы надъ душою".
Созданіе московскаго государства было столько же дѣломъ великорусскаго народа, сколько князей, бояръ и святителей, выразившихъ собою обще-народную мысль. Еще очевиднѣе это въ освобожденіи Москвы отъ поляковъ; въ Мининѣ воплотилось народное чувство; оттого такъ полно откликнулся русскій народъ на его призывъ. Самая реформа Петра, о которой авторъ не говоритъ, была выраженіемъ (иногда черезчуръ одностороннимъ) назрѣвшей потребности. Освобожденіе крестьянъ совершилось не только волею Царя-Освободителя, въ которой олицетворялось общественное сознаніе, но и самимъ пробудившимся сознаніемъ. Дворянство, отъ котораго можно было бы ждать противодѣйствія, въ большинствѣ стало пособникомъ реформы. Такая особенность нашего народнаго развитія дѣлаетъ существованіе партій какою-то аномаліею въ Россіи и, дѣйствительно, партій у насъ нѣтъ, а существуютъ только различныя мнѣнія. Изъ того, что называютъ партіями, имѣетъ нѣкоторое подобіе партіи въ европейскомъ смыслѣ такъ называемая партія аристократическая, нѣкогда представлявшаяся газетою " Вѣсть", да и то потому, что въ ней примѣшивались польскіе паны и нѣмецкіе бароны. Все сказанное относится преимущественно въ Россіи потому, что у другихъ славянъ или остановлено національное развитіе, или искажено чуждою примѣсью.
Такимъ образомъ, развитіе Европейскихъ народовъ основывается на началѣ личности, русское -- на началѣ общенародномъ. Начало личности ведетъ въ борьбѣ, заканчивающейся договорами; начало общенародное ведетъ за собою довѣріе. Борьба характеризуется жестокостію въ защитѣ своего права; начало общенародное требуетъ большой мягкости, характеризуется благостью. Намъ кажется, что это соображеніе можетъ связать выводы, сдѣланные Данилевскимъ изъ сравненія нравственныхъ качествъ славянъ съ германо-романскими народами, съ его раздѣленіемъ нравственныхъ качествъ на три группы: благости, справедливости и чистоты (послѣднее есть совершенство отдѣльнаго человѣка), изъ которыхъ первую онъ приписываетъ славянамъ, а вторую европейцамъ. Данилевскій не сравниваетъ умственныя свойства изучаемыхъ племенъ, по молодости науки у славянъ, не сравниваетъ также и свойствъ эстетическихъ, потому что это отвлекло бы далеко оуъ предмета.
Вѣроисповѣдное различіе между сравниваемыми народами (стр. 212--234) заключается въ томъ, что русскіе и значительная часть другихъ славянъ исповѣдуютъ православіе, а народы западной Европы -- или католицизмъ, или протестантизмъ. Какъ ни важно догматическое различіе между этими различными вѣроисповѣданіями, во еще болѣе важно различіе въ понятіи о церкви. Данилевскій приводитъ глубокомысленное замѣчаніе Хомякова, что ереси восточныя отходятъ отъ православія въ догматическомъ отношеніи, а согласны съ нимъ въ понятіи о церкви, тогда какъ западныя вѣроученія отступаютъ наиболѣе въ понятіи о церкви, что гораздо важнѣе, ибо догматическое недоразумѣніе можетъ имѣть ограниченное вліяніе, а ложное понятіе о церкви искажаетъ все. Церковь, въ томъ смыслѣ, въ которомъ понимаетъ ее православное ученіе, т. е., какъ единеніе вѣрующихъ всѣхъ временъ и народовъ подъ главенствомъ Іисуса Христа и водительствомъ Св. Духа,-- охраняетъ чистоту откровенія, и въ этомъ смыслѣ ей приписывается непогрѣшимость. Церковь является истолковательницею откровенія, составляющаго основу христіанскаго вѣрованія. Чтобы уяснить свою мысль, Данилевскій прибѣгаетъ въ сравненію откровенія съ закономъ, а церкви съ судомъ. Пониманіе закона не можетъ быть предоставлено личному разумѣнію тяжущихся; точно также пониманіе религіозной истины не можетъ быть предоставлено личному разумѣнію вѣрующихъ. Для толкованія закона существуетъ судъ, для толкованія откровенія -- церковь. Въ противоположность православному воззрѣнію на церковь являются три другихъ: католическое, сосредоточивающее церковь въ лицѣ папы и ему приписывающее непогрѣшимость; протестантское, признающее мѣриломъ истины личное сознаніе каждаго и мистическое, принадлежащее нѣкоторымъ сектамъ, признающее случаи особаго внушенія Св. Духа, но признакомъ такого вдохновенія считающее личное сознаніе. Этимъ оно сближается съ ученіемъ протестантскимъ, съ тою только разницею, что мистики, признавая, подобно протестантамъ, мѣриломъ личное сознаніе, источникомъ этого сознанія считаютъ вдохновеніе, а не личный умъ. Несостоятельность мистическаго воззрѣнія видна съ перваго взгляда, да къ тому же оно слишкомъ мало распространено, отчего Данилевскій и не останавливается на немъ. Важнѣе воззрѣніе протестантское. Чтобы уяснить всю несостоятельность протестантскаго воззрѣнія, относящагося въ откровенію, какъ въ любой философской системѣ, авторъ приводитъ любопытный примѣръ: президентъ Сѣверо-Американскихъ штатовъ, Джеферсонъ взялъ два экземпляра Евангелія, вырѣзалъ изъ нихъ то, что ему казалось истиннымъ и наклеилъ въ особую книжку. Такія вырѣзки умственно дѣлаетъ каждый протестантъ, и оттого протестантизмъ ведетъ въ Бюхнеру и т. п., а если и останавливается на пути, то только произвольно, по личнымъ соображеніямъ. Еще болѣе вниманія авторъ обращаетъ на католическое ученіе. Прежде всего онъ указываетъ, что у самихъ католиковъ нѣтъ согласія въ вопросѣ о томъ, что выше,-- папа или соборъ. Онъ признаетъ, однако, что при католическомъ ученіи о томъ, что папа есть намѣстникъ Христа, можно защищать только первое мнѣніе, ибо, если соборъ выше папы, то можетъ ли онъ утверждать новый догматъ безъ собора? Такъ, напр., filioque не установлено никакимъ вселенскимъ соборомъ. Но если папа имѣетъ такой авторитетъ, то кѣмъ онъ ему переданъ? Католики отвѣчаютъ: апостоломъ Петромъ. Но извѣстно, что послѣ Петра быль еще живъ апостолъ Іоаннъ; а мы не знаемъ, отрекался-ли онъ отъ преемства Петру и было-ли даже ему предложено это преемство? Наконецъ, какъ оно передавалось послѣ Петра? Мы знаемъ, что папы не назначали себѣ преемниковъ; знаемъ, что соборъ не всегда присутствовалъ при назначеніи новаго папы; а того, чтобы при выборѣ новаго папы совершалось таинственное сошествіе Св. Духа, не утверждаютъ и католики. Такое внутреннее противорѣчіе католицизма усиливается еще внѣшнимъ противорѣчіемъ: папа не можетъ отречься отъ нѣкогда принадлежавшаго ему авторитета и на всѣ требованія новаго времени отвѣчаетъ: non possumus. Католической Европѣ подлежитъ, слѣдовательно, или обратиться снова къ временамъ Григорія VII, или перейдти въ православію или протестантизму, или отдѣлиться отъ церкви. Таковъ смыслъ Кавуровой "свободной церкви въ свободномъ государствѣ" и знаменитаго изреченія: "La loi est athée". На первыхъ порахъ не замѣчается, что этимъ не совершается отдѣленіе кесарева отъ Божьяго, а только новое смѣшеніе. Авторъ беретъ въ примѣрь гражданскій бракъ, который есть контрактъ; отчего же этотъ контрактъ не можетъ быть заключенъ на опредѣленный срокъ, отчего нельзя допустить многоженства или многомужія, браки въ близкихъ степеняхъ родства и т. д.? Очевидно, что все это находитъ препятствіе въ причинахъ религіозныхъ, а если ихъ нѣтъ, то на чемъ же остановиться?
Иное положеніе православія: оно не отнимаетъ у религіи твердой почвы откровенія, какъ дѣлаетъ протестантство, и не сосредоточиваетъ церкви въ одномъ лицѣ, какъ католицизмъ. Его авторитетъ основался на соборахъ, а рѣшеніе соборовъ скрѣпляется дѣйствіемъ Св. Духа. Видимымъ свидѣтельствомъ служить то обстоятельство, что что осуждалось соборами, осуждалось вслѣдъ затѣмъ и исторіей: такимъ образомъ истина торжествовала надъ ложью. На практикѣ, вопроса о предѣлахъ между кесаревымъ и Божіимъ для православной церкви не существуетъ: "потому" -- говоритъ авторъ -- "что сама церковь во всемъ, что до нея касается, непогрѣшимая, никогда не можетъ его переступить; если же переступаетъ государство, то это не болѣе какъ частное и временное насиліе, могущее, правда, причинить бѣдствія или страданія отдѣльнымъ христіанамъ, іерархамъ, даже цѣлымъ народамъ, но совершенно безсильное по отношенію церкви вообще. Свобода ея ненарушима по той простой причинѣ, что ни для какой земной власти недосягаема. Церковь остается свободною и подъ гоненіями Нероновъ и Діоклетіановъ, и подъ еретическими императорами Византіи, и подъ гнетомъ турецкимъ". На основаніи всѣхъ этихъ соображеній, Данилевскій находитъ, что участь, грозящая западной Европѣ, не можетъ постигнуть православные народы, пока они держатся православія.
Третью существенную разницу между міромъ Европейскимъ и славянскимъ составляетъ то, что авторъ называетъ ихъ историческимъ воспитаніемъ. (Стр. 235--273). Выясненіе того, что онъ разумѣетъ подъ этимъ словомъ, онъ начинаетъ съ опредѣленія понятія государства. Изъ различныхъ опредѣленій этого понятія, онъ избираетъ англійское: " государство есть такая форма или такое состояніе общества, которое обезпечиваетъ своимъ членамъ покровительство личности и имущества, понимая подъ личностію жизнь, честь и свободу". Послѣднія слова онъ принимаетъ въ обширномъ смыслѣ, разумѣя не только личную жизнь, честь и свободу, но и національныя. Еслибы этого не было, зачѣмъ было образоваться большимъ государствамъ? И швейцарскіе кантоны достаточны были бы для цѣли. Для чего, далѣе, нѣмцамъ было возставать противъ Наполеона? Въ земляхъ Рейнскаго союза по многимъ причинамъ жилось лучше, чѣмъ въ бывшей священной Римской Имперіи. Зачѣмъ, наконецъ, такія большія жертвы требуетъ каждое государство отъ своихъ подданныхъ на войско и флотъ, нужные для охраненія не личности, а національности? И такъ, національность есть основа государства. Государство безъ національности не имѣетъ ни національной чести, ни національной свободы. Какая національная честь Австріи или Турціи? Слѣдственно, каждая національность должна составлять особое государство. Исключенія изъ этого общаго правила только кажущіяся. Сюда относятся народы, не сознающіе своей національности (финскія племена въ Россіи, баски въ Испаніи и Франціи), и народы, утратившіе свое политическое бытіе вслѣдствіе неумѣнія устроить его, Если цѣль государства -- охраненіе жизни, чести и свободы народной, то справедливо и то, что каждая народность должна составлять одно государство. Этому противорѣчитъ, невидимому, существованіе двухъ государствъ англо-саксонскихъ: Великобританіи и Соединенныхъ штатовъ; но Соединенные штаты, очевидно, находятся въ процессѣ образованія новой народности, или новыхъ народностей. Смотря по тому, какъ разрѣшится этотъ процессъ, они образуютъ одно иди нѣсколько государствъ. Цѣль государства, какъ понимаетъ ее Данилевскій,-- охраненіе народности отъ внѣшней опасности; стало быть напряженіе силъ должно быть больше тамъ, гдѣ опасность больше; слѣдовательно, гдѣ опасность сильна, тамъ создается единое государство; если же опасность меньшая, довольствуются федераціей, болѣе или менѣе слабой. Народности не являются бобылями въ мірѣ: онѣ принадлежатъ въ той или другой племенной группѣ. Народности каждой изъ такихъ группъ, для развитія своей народности, для общей защиты, должны соединяться въ болѣе или менѣе тѣсную федерацію; такая федерація можетъ принять форму союзнаго государства, въ которой при широкой мѣстной автономіи существуетъ центральная политическая власть, или союза государствъ, связанныхъ между собою договоромъ общаго внѣшняго дѣйствія оборонительнаго и наступательнаго, или системы государствъ, связанныхъ лишь нравственнымъ сознаніемъ безъ опредѣленнаго положительнаго обязательства. Греція потеряла свою политическую самостоятельность потому, что во-время не образовала изъ себя ни единаго государства, къ чему побуждалась единствомъ происхожденія, языка и вѣры, ни даже союзнаго государства или союза государствъ -- форма, которая обусловливалась бы физическими условіями страны.
Для основанія государствъ необходимъ внѣшній толчекъ: предоставленный самъ себѣ инстинктъ общежительности ведетъ только въ образованію волостей, и изъ соединенія волостей, связанныхъ только слабою связью, образуется племя. Такъ и бываетъ въ рѣдкихъ случаяхъ, когда нѣтъ сильной внѣшней опасности. Такъ, до нѣкоторой степени, мы видимъ на примѣрѣ Соединенныхъ штатовъ; но не такъ бываетъ въ большинствѣ случаевъ. Впрочемъ и въ такихъ случаяхъ племена долго прибѣгаютъ только въ временной власти. Таковы напр. были еврейскіе судьи. Племенная независимость долго отстаиваетъ себя отъ необходимости соединенія. Ѳтимъ объясняется долгое установленіе центральной власти у разныхъ народовъ. Этимъ объясняется знаменитое польское преданіе о двукратномъ управленіи 12 воеводъ, т. е. объ отложеніи племенъ отъ общей центральной власти. Самое утвержденіе удѣльной системы у народовъ славянскихъ не безъ связи съ этими племенными стремленіями. Для достиженія государственнаго единства мало только внѣшней опасности, нужна еще зависимость. Народъ, находящійся въ зависимости, пріучается дорожить народною свободою и честью и для ихъ достиженія тѣснѣе сплачивается. Авторъ справедливо замѣчаетъ, что къ той же цѣли ведетъ и преобладаніе. Исторія знаетъ случаи, когда преобладающіе тѣснѣе сплачиваются между собою для поддержанія своихъ преимуществъ. Такое сплачиваніе авторъ называетъ историческимъ воспитаніемъ и сравниваетъ его со школьною дисциплиною и нравственнымъ аскетизмомъ. Подобно этимъ двумъ видамъ воспитанія личности, историческое воспитаніе научаетъ народы подчинять частные интересы общимъ и сдерживаетъ произволъ отдѣльной единицы (лица, или племени). Формъ зависимости Данилевскій насчитываетъ три: рабство, данничество и феодализмъ. Рабство, обращающее человѣка въ вещь, не только не воспитываетъ людей, но еще растлѣваетъ и рабовъ и господъ; оно подрываетъ корень тѣхъ государствъ, гдѣ устанавливается юридически. Такъ было въ древнемъ мірѣ. Данничество образуется тогда, когда одно племя покорено другимъ, до того отличнымъ отъ покоряемыхъ, что, довольствуясь данью, оно не смѣшивается съ покоренными и оставляетъ свободною ихъ внутреннюю жизнь. Такъ было съ Россіей подъ властію татаръ. Форма эта, очевидно, благопріятна для пробужденія народнаго самосознанія. Феодализмомъ авторъ называетъ такой порядокъ вещей, при которомъ завоеватели поселяются между завоеванными, отбираютъ у нихъ собственность, оставляя часть ея въ пользованіе за извѣстныя работы, подати и т. п. Такой порядокъ наступилъ въ Европѣ вслѣдъ за поселеніемъ германцевъ въ областяхъ Римской имперіи {Вопросъ о различныхъ теоріяхъ образованія феодализма, различныхъ стадіяхъ, которыя онъ проходилъ, сюда не относится. Важенъ фактъ, что этотъ порядокъ дѣлъ является послѣдствіемъ германскаго завоеванія, хотя бы корень его и отыскался частію въ Римскихъ учрежденіяхъ.}. Къ гнету феодальному въ средніе вѣка присоединяется еще гнетъ мысли, порождаемый безусловнымъ поклоненіемъ дурно понятымъ древнимъ мыслителямъ (Аристотелю), и гнетъ совѣсти подъ папскимъ деспотизмомъ. Подъ этими тремя гнетами воспитывались Европейскіе народы среднихъ вѣковъ.
За крестовыми походами, приведшими западъ въ соприкосновеніе съ востокомъ, послѣдовалъ въ XIII в. расцвѣтъ аристократическо-ѳеократической культуры: теологія, поэзія, архитектура, рыцарство. Но сами высшія сословія почувствовали неустойчивость этого состоянія и, прежде всего, въ эпоху возрожденія, свергли умственный гнетъ, а затѣмъ свергнутъ былъ и гнетъ теологическій -- реформаціей. Тогда наступилъ новый цвѣтущій періодъ европейской жизни. Это время -- идеалъ европейскихъ консерваторовъ, какъ средніе вѣка идеалъ романтиковъ. Французская республика сломила и феодализмъ. Наступило господство средняго сословія, время промышленнаго и техническаго развитія. Но и этого оказывается недостаточнымъ: обдѣленные требуютъ перестройки самыхъ основъ общественнаго зданія; страшные іюньскіе дни 1848, коммуна 1871 г.-- это послѣднее слѣдствіе феодализма, который отнялъ у развитія почву -- право на землю. Переживетъ ли Европа грозящій ей кризисъ? Авторъ думаетъ, что пережила бы, если бы не заключала въ себѣ непримиримыхъ противорѣчій. Мы уже видѣли, что принципъ индивидуальности составляетъ основу европейской жизни; индивидуальная свобода допускаетъ только то ограниченіе, которое она сама признаетъ. Отсюда -- демократизація государственнаго устройства и требованіе всеобщей подачи голосовъ, которая должна перевести власть въ руки многочисленнѣйшаго сословія: рабочаго населенія большихъ промышленныхъ центровъ. Никто, получивъ политическую власть, но можетъ ею ограничиться; можетъ ли голодающій народъ показать большее самообладаніе? Маколей говорилъ, что за всеобщей подачей голосовъ можетъ послѣдовать или коммунизмъ, или цезаризмъ. Цезаризмъ уже испробованъ, можетъ быть, попробуютъ его и вновь, но надолго ли? На замѣчаніе, что все это относится только въ Франціи, авторъ отвѣчаетъ, что Франція -- совращеніе Европы, ея полное выраженіе. Свою мысль онъ подтверждаетъ обзоромъ исторіи Франціи; принятіе православія Хлодвигомъ убило аріанство; Карлъ Великій создалъ зерно, изъ котораго выросъ европейскій порядокъ; крестовые походы начали и кончили Французы; рыцарство французское -- образецъ для другихъ; государственная централизація прежде всего зарождается во Франціи. Хотя реформація зародилась не во Франціи, но здѣсь она вызвала первую ожесточенную борьбу; вѣкъ Людовика XIV положилъ свою печать на всю Европу; французская революція имѣла громадное вліяніе на среднюю Европу. Словомъ, Франція постоянно имѣла рѣшительное вліяніе. Фактъ этотъ авторъ остроумно объясняетъ тѣмъ, что Франція представляетъ сліяніе обоихъ этнографическихъ элементовъ Европы, романскаго и германскаго. Вотъ почему и противорѣчіе между политическими правами и экономическою зависимостью низшихъ классовъ, проявившееся во Франціи преимущественно, зловѣще для всей Европы. Англію на время обезпечиваютъ нѣкоторыя особенности англійскаго характера и историческаго развитія: 1) въ Англіи строгая логичность замѣняется практической пользой, вслѣдствіе чего компромиссъ такъ сильно развитъ въ политической жизни Англіи; 2) самая радикальная часть англійскаго народа -- пуритане -- переселились въ Америку; 3) обладаніе Индіей, доставляя массу богатствъ, сглаживаетъ многіе недостатки общественнаго устройства и даетъ искусственную силу аристократіи; 4) ненормальное сосредоточеніе въ рукахъ Англіи всемірной торговли помогаетъ накопленію богатствъ. "Распредѣленіе богатствъ",-- говоритъ авторъ,--"происходитъ въ Англіи весьма неравномѣрно, но масса богатствъ такъ велика, что все еще порядочная доля приходится на неимущіе классы". Конечно, положеніе это неустойчиво: могутъ открыться новые пути торговли, Англія можетъ потерять Индію и т. п. За "охраненіемъ своего положенія ревниво слѣдятъ англичане и могутъ имѣть успѣхъ до нѣкотораго времени, но все же это время должно наступить. Ирландія не послѣдній тернъ въ лавровомъ вѣнкѣ Англіи. Такимъ образомъ, кризисъ, предвѣстники котораго уже видны во Франціи, не можетъ миновать и Англіи.
Какъ бы въ помощь появленію новаго культурно-историческаго типа въ Европѣ выдвигается теорія національности, какъ основы политическаго бытія. Теорія эта новѣйшаго происхожденія. Въ періодъ сложенія государствъ, національности европейскія еще не образовались. Сначала ихъ объединилъ государственный римскій принципъ, внесенный въ особенности Карломъ Великимъ, и іерархическій принципъ папства. Обще-европейскій характеръ аристократіи тоже способствовалъ объединенію, того же достигали рыцарство и крестовые походы. Между тѣмъ, происходилъ медленный процессъ образованія новыхъ народностей. Въ этомъ авторъ видитъ новое различіе между западною Европою и славянствомъ: у первой единство вверху, а обособленіе внизу, во второмъ -- внизу чувствуется сначала инстинктивное, а потомъ и сознательное, стремленіе къ единенію. Когда объединяющія силы падали, а принципъ національности, какъ основы, не пришелъ въ полное сознаніе, на первый планъ выступили понятія: отвлеченнаго государства, на практикѣ совпадающее съ династическими интересами, и равновѣсія, которое должно было сдерживать династическіе интересы. Тогда соединяли, во имя интересовъ династическихъ, разныя народности; дробили одну во имя интереса равновѣсія. Конечно, Франція искони была государствомъ національнымъ, но таковою она была лишь вслѣдствіе своихъ физическихъ условій. Принципъ національности вызванъ въ жизни наполеоновскими войнами. Имъ задумалъ воспользоваться для своихъ цѣлей Наполеонъ III; но, чтобы оградиться отъ неблагопріятныхъ послѣдствій, изобрѣлъ всеобщее голосованіе для опредѣленія желанія принадлежать тому или другому государству. Это изобрѣтеніе, очень удобное для разныхъ интригъ, погибло со своимъ изобрѣтателемъ. Національныя задачи не имѣютъ впрочемъ особаго значенія на западѣ, но на востокѣ имъ суждено играть первенствующую роль.