Славянскій міръ активно мало участвовалъ въ жизни западной Европы: единственное религіозное движеніе въ средѣ западныхъ славянъ -- гуситство, имѣло цѣлью возвращеніе къ старымъ славянскимъ преданіямъ. Въ политическихъ дѣлахъ очень часто участіе славянъ происходило отъ недоразумѣнія (такова была въ большей части случаевъ внѣшняя политика Россіи).

Отъ историческаго воспитанія народовъ западной Европы Данилевскій переходитъ къ историческому воспитанію русскаго народа (Стр. 274--283). Первымъ толчкомъ къ исторической жизни было въ русской землѣ появленіе Варяговъ, которые, какъ дружина, распустились скоро въ славянской народности. Значеніе ихъ заключается въ томъ, что они наложили государственность, но, не ввели феодализма. Для дальнѣйшаго развитія государственности послужила удѣльная система, связавшая Русь единствомъ княжескаго рода; но если бы не пришли татары, Русь могла бы распасться. Татарское иго пробудило народное сознаніе, сказывавшееся и прежде въ отдѣльныхъ умахъ. И призваніе варяговъ, и татарское иго сравнительно съ европейскими явленіями авторъ считаетъ болѣе легкими. Онъ уподобляетъ первыя прививной оспѣ, и послѣднія натуральной. Когда иго было свергнуто, напряженіе народнаго сознанія должно было ослабнуть, тогда государству пришлось для защиты свободы и чести народной, наложитъ на народъ зависимость, сдѣлать всѣ сословія крѣпкими службѣ. Отсюда и прикрѣпленіе крестьянъ {Происходитъ-ли крѣпостное право отъ указа Ѳеодора Іоановича, или образовалось постепенно, здѣсь вопросъ второстепенный. Важно то, что имъ обезпечивалась служба служилыхъ людей.}. Авторъ указываетъ на то, что самое крѣпостное право становилось особенно тяжкимъ лишь съ того времени, когда при развитіи роскоши, не довольствуясь домашними припасами, помѣщики потребовали болѣе денегъ. Свой окончательный выводъ авторъ выражаетъ такъ: "Русскій народъ перешелъ черезъ различныя формы зависимости, которыя должны были сплотить его въ единое тѣло, отучить отъ личнаго племеннаго эгоизма, пріучить въ подчиненію своей воли высшимъ, общимъ цѣлямъ,-- и цѣли эти достигнуты: государство основалось на незыблемой народной основѣ; и однако же, въ теченіе этого тысячелѣтняго процесса, племенной эгоизмъ не замѣнился сословнымъ,-- русскій народъ, не утративъ своихъ нравственныхъ достоинствъ, не утратилъ и вещественной основы для дальнѣйшаго своего развитія, ибо сохранилъ владѣніе землею въ несравненно большей степени, нежели какой бы то ни было европейскій народъ... Сами политическія требованія или, лучше сказать, надежды его въ высшей степени умѣренны, такъ какъ, за отсутствіемъ (въ теченіе всей его жизни) внутренней междоусобной исторической борьбы между различными слоями русскаго общества, онъ не видитъ во власти -- врага (противъ котораго чувство самосохраненія заставляло бы принимать всевозможныя средства предосторожности) и относится въ ней съ полнѣйшей довѣренностью".

При такихъ задаткахъ здоровья, русская жизнь однако носитъ въ себѣ болѣзнь; болѣзнь эта привита къ ней лѣтъ около 200 тому назадъ и называется европейничаньемъ. (Стр. 283--324). Конечно, какъ всѣ пережитыя народнымъ организмомъ болѣзни, она можетъ повести къ лучшему росту организма; но авторъ нашъ допускаетъ и другой исходъ: онъ полагаетъ, что если во-время не исцѣлимся отъ нея, то намъ грозитъ безплодное и безсильное существованіе. Горько было бы вѣрить въ подобную случайность, и мы отказываемся въ нее вѣрить, да и самъ авторъ ставитъ ее только какъ возможность. Неужели, въ самомъ дѣлѣ, мы даромъ жили тысячу лѣтъ, даромъ положили столько усилій на созданіе государства, неужели великія силы, сказывающіяся и въ великихъ поэтахъ, и въ великихъ художникахъ (Глинка, Ивановъ и др.), и въ тѣхъ мыслителяхъ, которые являются зарею нашего умственнаго освобожденія,-- неужели все это должно привести въ полному безсилію? Неужели даромъ обращаются на насъ взоры столькихъ мыслящихъ людей въ западномъ славянствѣ? Корни этой болѣзни, конечно, въ Петровской реформѣ, въ той тяжелой школѣ, которую пришлось проходить русскому народу. Данилевскій справедливо различаетъ двѣ стороны дѣятельности Петра: его политическую дѣятельность, т. е. созданіе флота, войска, устройство промышленности, финансовъ, внѣшнюю политику и т. п., которая была положительно плодотворна, а съ другой стороны -- измѣненіе обычаевъ, безъ котораго можно было бы обойтись и которое является слѣдствіемъ страстности характера Петра и его увлеченія Европою. Прибавимъ, однако, что это увлеченіе послѣ охватило высшіе слои не только вслѣдствіе мѣръ правительства, но и по самой сущности дѣла. Можно жалѣть о томъ, что увлеченіе зашло слишкомъ Далеко (хоть бы, напр., въ церковныхъ вопросахъ), но оно было и, стало быть, избѣжать его было нельзя при данныхъ условіяхъ. Надо только желать скорѣйшаго отъ него исцѣленія. Анализируя эту болѣзнь, авторъ указываетъ три формы, въ которыхъ она выразилась; 1) искаженіе быта, 2) заимствованіе учрежденій, 3) взглядъ на внутреннія и внѣшнія дѣла съ европейской точки зрѣнія. Искаженіе быта, по мнѣнію автора, отражается на искусствахъ, у которыхъ отняты самобытные источники творчества. Искусство у насъ долго жило подражаніемъ и только теперь выходитъ на прямой путь; далѣе, сама промышленность страдаетъ отъ подражательности: иностранныя моды требуютъ иностранныхъ тканей или подражаній имъ; низшіе слои, сохранившіе старыя формы, часто подозрительно смотрятъ на высшіе; наконецъ, обрусѣніе инородцевъ, столь успѣшное при цѣлостности быта московскаго государства, теперь затрудняется и, даже, принимая обще-европейскій костюмъ и таковые же обычаи, инородцы не становятся русскими. Вторая форма болѣзни есть перенесеніе чужеземныхъ учрежденій. Въ этой сферѣ наглядно сказывается неудобство заимствованій. Нѣкогда вводились у насъ цехи и гильдіи, наканунѣ ихъ уничтоженія въ Европѣ; въ настоящее время тоже замѣтны слѣды европейскаго вліянія: развѣ въ краснорѣчіи нашихъ адвокатовъ не слыхать отголоска французскихъ адвокатовъ?-- и т. д. Авторъ надѣялся въ 1869 году, что адвокаты наши избѣгнутъ этого излишества; но позднѣе онъ приписалъ горькое замѣчаніе, являющееся въ посмертномъ изданіи: "не избѣгли, а опять каррикатурно усилили" {Посмертныя примѣчанія автора суть замѣтки, сдѣланныя имъ на книгѣ въ виду новаго изданія. Замѣтки эти, составленныя, кажется, въ разное время и при разныхъ настроеніяхъ, авторъ могъ или развить или откинуть. Вотъ почему ихъ нельзя считать его окончательнымъ словомъ и, слѣдовательно, нельзя согласиться съ тѣмъ, что на стр. 475 при словахъ: "готовый ("больной разслабленный колоссъ") отказаться отъ всѣхъ преданій своей исторіи, отречься отъ самаго смысла своего существованія" помѣщенная замѣтка: "увы! начинаетъ оказываться" -- есть окончательное мнѣніе, а не выраженіе преходящаго настроенія автора.}. Третья форма болѣзни Европейскій взглядъ ни внѣшнія и внутреннія дѣля. О первомъ много толковалось въ послѣднее время въ превосходныхъ статьяхъ г. Татищева, нынѣ появившихся въ отдѣльной книгѣ, гдѣ мы имѣемъ поучительную исторію цѣлаго періода русской дипломатіи; другіе примѣры относятся въ недавнему прошлому и всѣмъ извѣстны изъ газетъ и журналовъ. Въ обществѣ эта форма европейничанія создаетъ небывалыя и ненужныя у насъ партіи аристократовъ и демократовъ. Самый нигилизмъ, по вѣрному замѣчанію Данилевскаго, есть каррикатура западнаго матеріализма. Опасность и вредъ отъ него становится не меньшимъ отъ такой генеалогіи; но не надо забывать формы болѣзни. Безповоротное обращеніе Россіи въ ея національнымъ задачамъ будетъ началомъ исцѣленія.

Задачи эти сосредоточиваются въ восточномъ вопросѣ,-- къ нему и обратимся вслѣдъ за авторомъ. (Стр. 325--355). Изложеніе своихъ мыслей о восточномъ вопросѣ Данилевскій начинаетъ прекрасными словами: "Восточный вопросъ не принадлежитъ къ числу тѣхъ, которые подлежатъ рѣшенію дипломатіи. Мелкую текущую дребедень событій предоставляетъ исторія канцелярскому производству дипломатіи; но свои великія вселенскія рѣшенія, которыя становятся закономъ жизни народовъ на цѣлые вѣка, провозглашаетъ она сама, безъ всякихъ посредниковъ, окруженная громомъ и молніями, какъ Саваоѳъ съ вершины Синая". Да, великіе историческіе вопросы не рѣшаются мелкими средствами; дипломатія, вся погруженная въ интересы личные, интересы временные, можетъ только задерживать рѣшеніе и никогда Не ведетъ жъ окончательному установленію прочнаго порядка; она строитъ только временныя сооруженія; но тѣсно жить въ такихъ баракахъ, душа рвется на просторъ. Такой просторъ, такая историческая ширь открывается только кровавой борьбой. Страшно произнести это слово въ вашъ слабонервный вѣкъ, но произнести его надобно и надо готовиться въ его осуществленію. Первый по времени русскій поэтъ, великій Ломоносовъ, не даромъ сказалъ:

Необходимая судьба

Во всѣхъ народахъ положила,

Дабы военная труба

Унылыхъ съ бодрости будила,

Чтобъ въ нѣдрахъ мягкой тишины

Не зацвѣли, водамъ равны,