Съ этой поры начинается борьба романо-германскаго міра съ греко-славянскимъ. Бодрый юноша на одной сторонѣ, дряхлый старецъ и ребенокъ на другой -- результаты борьбы не подлежали сомнѣнію. Идетъ германизація славянъ прибалтійскихъ, борьба, съ славянскимъ обрядомъ въ Моравіи, которая могла бы привести къ такимъ же результамъ; лишь нашествіе дикой угорской орды спасло славянство отъ онѣмеченія. Чехія вошла въ вассальныя отношенія къ имперіи и только тлѣвшая искра приверженности къ славянскому обряду, возгорѣвшаяся въ гуситство, спасла Чехію; Польша вся предалась западу; Россія еще росла, на Византію напиралъ западъ -- оружіемъ, въ особенности въ четвертомъ крестовомъ походѣ, послѣ котораго съ великимъ трудомъ удалось императору возвратить свою столицу, и соблазномъ уніи, на которую было поддавались въ Византіи страха ради турецкаго. Но турки-то и явились временной опорой и защитой молодыхъ славянскихъ племенъ, пока не подросъ естественный и болѣе надежный защитникъ -- Россія. Такимъ образомъ, и турки, какъ и угры, имѣютъ свою важную роль въ исторіи славянства: въ нихъ его временная ограда отъ напора романо-германскаго. Таковъ выводъ, который дѣлаетъ Данилевскій изъ блестящаго анализа всемірнаго историческаго значенія ислама. Этотъ выводъ дозволяетъ ему вполнѣ согласиться съ словомъ патріарха Анеимія, сказаннымъ въ началѣ греческаго возстанія: "Провидѣніе избрало владычество османовъ для замѣщенія поколебавшейся въ православіи Византійской имперіи (собственно надо бы сказать императорства), какъ защиту противъ западной ереси".
Еще въ періодъ крестовыхъ походовъ западная Европа начала, борьбу съ исламомъ въ надеждѣ подчинить себѣ восточное христіанство. Когда же турки перешли въ Европу, стала соблазнять принять унію сначала Византію, а потомъ и Россію {См. объ этомъ любопытныя сочиненія О. Пирлинта и превосходныя статьи Ѳ. И. Успенскаго (въ Ж. М. Н. Пр. и "Извѣстіяхъ Слав. Благ. Общ.").}. Когда же Турція ослабѣла, Европа начинаетъ поддерживать ее противъ Россіи и славянства, какъ она поддерживала Польшу и какъ поддерживаетъ Венгрію.
Съ окончательнымъ политическимъ возрастаніемъ Россіи при Екатеринѣ II оканчивается второй фазисъ Восточнаго вопроса, который авторъ называетъ напоромъ запада на востокъ. Съ тѣхъ поръ начинается третій -- отпоръ востока западу. Авторъ указываетъ на характеристическую черту этой борьбы: какъ одно время на поръ западной Европы на греко-славянскій міръ принялъ характеръ борьбы съ исламомъ, такъ и въ этотъ періодъ отпоръ греко-славянскаго міра принялъ тоже характеръ борьбы съ турками. Всѣ наши побѣдоносныя войны, однако, еще далеко не достигли цѣли. Авторъ видитъ этому двѣ общія причины: "неясность цѣлей, которыхъ стремились достигнуть, и отсутствіе политики либеральной и національной вмѣстѣ, двухъ качествъ, совокупность которыхъ существенно необходима для успѣшнаго разрѣшенія Восточнаго вопроса -- въ смыслѣ выгодномъ для Россіи и для славянства".
Въ примѣръ неясности цѣлей можно привести вслѣдъ за Данилевскимъ греческій проектъ Екатерины, по которому возстанавливалась Византійская Имперія въ пользу грековъ, что значило бы отдать славянъ на жертву грекамъ и открыть широкій доступъ европейскимъ интригамъ. "Что касается до соединенія либеральнаго и національнаго направленія политики,-- говоритъ Данилевскій,-- то прежде всего должно замѣтить, что, употребляя эти выраженія, я дѣлаю уступку общепринятому употребленію; ибо, собственно говоря, либеральная политика совершенно невозможна, если она не національна, такъ какъ либерализмъ заключается въ свободномъ развитіи всѣхъ здоровыхъ сторонъ народной жизни, между которыми національныя стремленія занимаютъ самое главное мѣсто". Эрою наступленія такой политики авторъ считаетъ освобожденіе крестьянъ. Дѣйствительно, послѣдняя наша война съ Турціей получила сознательный народный характеръ, чего прежде не бывало. Нельзя не признать также съ авторомъ, что послѣдняя война, какъ и война 1853 г. и слѣдующихъ годовъ, указала намъ настоящаго противника; съ нихъ начинается новый передъ и новая борьба, "которая рѣшится, конечно, не въ одинъ годъ, не въ одну кампанію, а займетъ собою цѣлый историческій періодъ".
Не только подъ властью турецкой орды славяне не пользуются самостоятельнымъ положеніемъ жизни, существуетъ еще государство, составленное изъ разныхъ народностей, преимущественно славянскихъ, связанныхъ между собою лишь только единствомъ династіи. Государство это -- Австрія. (Стр. 356--397).Было нѣкогда время, когда существованіе Австріи могло имѣть значеніе: преобладая въ священной имперіи, Габсбурги являлись защитниками ея съ запада отъ Франціи и съ юга отъ Турціи; но эти времена давно миновали: Германія нашла себѣ защиту въ Пруссіи, а для ослабленія Турціи выросла Россія. Авторъ указываетъ на знаменательное совпаденіе: въ 1740 г. умеръ Карлъ VI, послѣдній изъ Габсбурговъ, передавшій свои права дочери и зятю: въ томъ же году вступилъ на престолъ Фридрихъ И, такъ много способствовавшій возрастанію Пруссіи; тогда же скончалась Анна Іоанновна, послѣ которой, хотя и съ разными колебаніями, русская политика получила болѣе національный характеръ. Централизаціонныя Попытки Іосифа И, стремившагося пересоздать средневѣковый строй Австріи въ государственный строй новыхъ временъ, и затѣмъ Наполеоновскія войны возбудили національности. Возбужденіе національностей -- смерть Австріи. На защиту Австріи выступилъ Меттернихъ, "усыпителъ", какъ его мѣтко называетъ Данилевскій; государственный человѣкъ, съ способностями, несомнѣнно сильными, но употребленными на защиту дѣла, не только осужденнаго исторіей, но и ложнаго въ своихъ основаніяхъ, Меттернихъ не только старался усыплять народы Австріи, но съ 'помощью священнаго союза препятствовалъ пробужденію народовъ сосѣднихъ, чтобы какъ-нибудь оно не подѣйствовало и на Австрію. Такъ, не ограничиваясь Италіей, въ которой Австрія имѣла и свою долю и свое вліяніе на остальныя части полуострова, онъ простиралъ свои заботы на Грецію. 1848 годъ сломилъ Меттерниха. Австрія осталась на распутьи: спасенная славянами и Россіей отъ мадьярскаго возстанія, она, полная еще Меттерниховскихъ преданій, прибѣгла къ системѣ централизаціи. Битва при Садовой нанесла ударъ централизму, особенно въ виду явной враждебности мадьяръ. Осталось или создать дуализмъ, раздѣливъ власть съ мадьярами, или обратить Австрію въ федерацію, причемъ славянскій элементъ получитъ перевѣсъ. Первый планъ восторжествовалъ: Австрія обратилась въ Австро-Венгрію. Причина такого выбора понятна: страхъ передъ славянствомъ, ибо, не смотря на вѣрность славянъ Габсбургами, инстинктивно чувствуется, что центръ славянства въ другомъ мѣстѣ. Поэтъ давно сказалъ славянамъ:
Вамъ не прощается Россія,
Россіи не прощаютъ васъ!
Неестественность дуализма всѣми чувствуется, ибо обѣ преобладающія народности малочисленнѣе славянской и держатся только славянскою рознью: divide et impera -- старый девизъ Австріи; къ тому же венгры даже менѣе цивилизованы. На смѣну дуализму многіе желаютъ федераціи: одинъ изъ вождей западныхъ славянъ сказалъ даже: "если бы не было Австріи, то ее нужно бы выдумать". Но возможна-ли прочная федерація въ предѣлахъ Австрійской Имперіи? Данилевскій обстоятельно доказываетъ всю ея невозможность: во имя чего народы, образующіе эту федерацію, будутъ жертвовать своими частными интересами? Австрія не представляетъ географической почвы для такого объединенія: это не островъ, ни полуостровъ; не представляетъ и почвы этнографической: славяне многочисленнѣе, но могутъ-ли они подчинить себѣ нѣмцевъ, которые образованнѣе ихъ и за которыми стоитъ объединенная Германія? Да и сами славяне не ограничиваются предѣлами Австріи. Могутъ-ли славяне сочувствовать войнѣ съ Франціей, къ которой могутъ стремиться нѣмцы, или могутъ-ли нѣмцы сочувствовать войнѣ, предпринимаемой Россіей въ пользу славянъ Балканскихъ? Невозможность этой федераціи возбуждаетъ мысль о другой, болѣе обширной, которая должна включить и народы Балканскаго полуострова.
Такая федерація была бы угодна и Европѣ, которая теперь, скрѣпя сердце, поддерживаетъ Турцію, ясно сознавая всю нелѣпость ея существованія и стараясь фразами прикрывать очевидное варварство. Въ сущности, и эта комбинація не можетъ удовлетворить требованіямъ правды исторической, и устойчивость ея болѣе чѣмъ сомнительна. Для Европы она дорога тѣмъ, что удаляетъ славянъ отъ Россіи, открываетъ возможность религіозной и культурной пропаганды, которыя должны обезнародить славянъ и сдѣлать ихъ безопасными. Желательная для Европы, она является не таковою для имѣющихъ составить ее народовъ: нѣмцы и мадьяры, включенные въ нее, продолжали бы свои стремленія къ подчиненію себѣ славянъ, причемъ нѣмцы опирались бы на Германію; славяне же были бы отдѣлены отъ Россіи и, безконечно враждующіе между собою, находили бы въ Европѣ постоянную поддержку своихъ стремленій къ обособленію, ибо стремленія эти въ высшей степени выгодны, какъ для внутреннихъ враговъ федераціи, въ лицѣ народовъ, въ нее включенныхъ, такъ и для внѣшнихъ враговъ славянства; а отъ Россіи они были бы отдѣлены и государственными предѣлами, и стараніями пропаганды всякаго рода. Слѣдственно, славянская федерація мыслима только подъ главенствомъ Россіи. Осуществленіе же ея возможно лишь по рѣшеніи вопроса о Царьградѣ, къ которому переходитъ Данилевскій. (Стр. 398--421 ). Царьградъ, какъ краснорѣчиво выражается авторъ -- "городъ не прошедшаго только, не жалкаго настоящаго, но и будущаго, которому, какъ фениксу, суждено возрождаться изъ пепла все въ новомъ и новомъ величіи". "Славяне", говоритъ онъ далѣе -- "какъ-бы предчувствуя его и свое величіе, пророчески назвали его Царьградъ. Это имя и по своему смыслу, и потому что оно славянское, есть будущее названіе этого города". Значеніе Царьграда основывается главнымъ образомъ на его географическомъ положеніи: онъ служитъ перепутіемъ великихъ торговыхъ путей. Значеніе его должно возрасти съ усиленіемъ экономическаго развитія Южной Россіи, Кавказа, Малой Азіи, и т. д. Кому же долженъ принадлежать Царьградъ? На первый взглядъ, казалось бы, что онъ долженъ быть возвращенъ грекамъ; но настоящая Греція не можетъ быть преемницей Византійской имперіи, такъ какъ греческій элементъ, малочисленный и во время имперіи, еще малочисленнѣе теперь. Можетъ-ли слабое Греческое королевство выдержать тяжесть защиты Царьграда, можетъ-ли оно принять на себя ту высшую роль, которая соединяется съ обладаніемъ этимъ важнѣйшимъ пунктомъ? "Небольшое Греческое королевство", замѣчаетъ нашъ авторъ, "скоро впало бы въ истощеніе, въ маразмъ, и константинопольскій вопросъ, не погашенный, а тлѣющій подъ пепломъ, воспламенился бы съ новою силою". Изъ великихъ Европейскихъ державъ только Англія, Франція и Россія могутъ изъявлять притязанія на Царьградъ, ибо для Германіи въ немъ не было бы никакой пользы; Австріи онъ могъ бы достаться только вслѣдствіе преобразованія ея въ славянскую федерацію, что, какъ мы видѣли, немыслимо. Для морскихъ державъ, Англіи и Франціи, обладаніе Царьградомъ было бы важно въ смыслѣ стѣсненія Россіи; но едва-ли онѣ рѣшились бы употребить громадныя силы, нужныя для защиты Босфора, только съ отрицательною цѣлью. Обладаніе этимъ пунктомъ одною изъ морскихъ державъ грозило бы ей постоянною опасностью войны съ Россіей, которая когда-нибудь все же кончилась бы торжествомъ Россіи. Слѣдственно, обладаніе Царьградомъ положительно выгодно только для Россіи. Выгоды эти состоятъ въ томъ: 1) что тогда Россія могла бы защитить свои южные берега, 2) могла бы для этой защиты выставить менѣе силъ, ибо линія обороны имѣла бы меньше протяженія, 3) имѣла бы море для развитія своего флота, 4) наконецъ прочно утвердила бы свое вліяніе на востокѣ. Но и для самой Россіи владѣніе Царьградомъ представляетъ существенное затрудненіе: Царьградъ не можетъ не быть столицею, а перенесеніе столицы на такое дальнее разстояніе вредно отразилось бы на русскихъ внутреннихъ дѣлахъ. Слѣдовательно, Царьградъ долженъ бытъ центромъ не Русской Имперіи, а всеславянскаго союза.
Славянскіе*ручьи не должны "сливаться въ русскомъ морѣ", ибо тогда теряется разнообразіе, столь необходимое для всецѣлаго развитія культурно-историческаго типа; но союзъ не долженъ состоять изъ мелкихъ племенныхъ единицъ, которыя были бы совершенно ничтожны и не имѣли бы своей отличительной физіономіи. Потому авторъ указываетъ на болѣе обширныя группы: чехо-словаки, сербо-хорваты, болгары, русскіе. По его мнѣнію, греки и румыны, народы православные, имѣющіе въ себѣ значительную примѣсь славянскаго элемента, должны тоже войти въ эту федерацію; необходимо войдутъ въ нее и венгры, по своему географическому положенію, но, разумѣется, придется сдерживать ихъ покушенія на владычество. Быть можетъ къ славянству примкнутъ и поляки, если русскіе, ставъ на твердой національной почвѣ въ западной Россіи, почувствуютъ возможность поддерживать польскую народность въ ея этнографическихъ предѣлахъ. Въ этихъ предѣлахъ поддержаніе*ея кажется намъ желательнымъ, какъ и Данилевскому, съ тѣмъ, конечно, условіемъ, чтобы поляки отреклись отъ своихъ претензій. Быть можетъ, и сбудется предсказаніе Тютчева: