-- Вашимъ грёзамъ?
-- Когда я сижу здѣсь одинъ по вечерамъ, то грежу. Это грёза о моей прежней жизни, которую я представляю себѣ такою, какою она должна была бы быть. Я слѣжу за собой шагъ за шагомъ, годъ за годомъ, на томъ поприщѣ, которое должно было быть моимъ, еслибы не эта... еслибы не эта злая бѣда. Если вы разрушите мою грёзу, вы лишите меня моего единственнаго удовольствія. Тогда я буду недоволенъ и стану думать о мести; это дурно и вредно для меня: во-первыхъ, потому, что я никогда не добьюсь мести; а во-вторыхъ, потому, что дума эта поселяетъ во мнѣ чорта, который приводитъ меня въ бѣшенство и грызетъ мое сердце такъ, какъ будто бы хотѣлъ вырвать его изъ моей груди. Въ одно прекрасное утро это ему удастся, и тогда докторъ скажетъ, что я умеръ отъ angina pectoris, потому что ненаучно говорить, что человѣкъ умеръ отъ бѣшенаго чорта. Еслибы не тѣ мои грёзы, то я бы вѣчно думалъ о мести.
-- О!-- отвѣчала Валентина съ любезной снисходительностью человѣка, которому никогда не приходилось прощать врагамъ, по той простой причинѣ, что ихъ у него не было: -- месть такая жалкая вещь, что о ней не стоитъ и мечтать, тѣмъ болѣе, что она никогда не удовлетворяетъ.
-- Не знаю,-- отвѣчалъ человѣкъ.-- Простое убійство не удовлетворяетъ. Но нѣчто въ родѣ вѣчной мести Уго Фосколо, знаете, нѣчто такое, на что можно время отъ времени пойти взглянуть, когда старое бѣшенство проснется въ сердцѣ и начнетъ жечь его точно пламенемъ. Ахъ!-- онъ прижалъ руку къ груди,-- вотъ начинается.
Онъ съ трудомъ перевелъ духъ, какъ человѣкъ, испытывающій острую и внезапную боль. Затѣмъ вынулъ изъ кармана пузырекъ, и комната наполнилась слабымъ запахомъ эѳира.
-- Я не долженъ больше говорить объ этомъ. Иногда мнѣ кажется, что я на вѣки вѣчные наказанъ за мои грѣхи этимъ огнемъ, которое гложетъ мнѣ сердце, и пламеннымъ желаніемъ мести. Ну чтожъ! я не жалуюсь! Охъ! не говорите больше со мной. Дайте мнѣ поскорѣй вернуться къ моимъ мечтамъ!
Она повернулась, чтобы уйти. Но тутъ какъ разъ за дверью послышался шумъ шаговъ и какая-то борьба.
Причиной тому была старуха, жилица, нижняго этажа, которую тащилъ, толкалъ, волочилъ въ ея комнату молодой человѣкъ въ черномъ фракѣ и въ шляпѣ-цилиндрѣ. Старуха, повидимому, упиралась.
-- Она больна?-- спросила Валентина.
-- Нѣтъ, въ этихъ случаяхъ болѣзнь слѣдуетъ за припадкомъ. Она будетъ больна завтра. Ну, ну, идемъ, старушка, почивать!