Катя покраснѣла. "Но это гораздо было труднѣе, мама; когда я стала полоть морковь, то я думала, что на этой грядѣ посаженъ лукъ, и потому..."
"То есть, просто ты не умѣла полоть, и потому все испортила," сказала Александра Петровна, "и ты находишь это вполнѣ естественнымъ, когда рѣчь идетъ о тебѣ; но не допускаешь того же самаго для другихъ. Какъ строго, напримѣръ, обвиняла ты еще сегодня Каролину Карловну за ея нетерпѣливость, а едва ли она бываетъ и на половину такъ нетерпѣлива съ тобою, какъ ты была сегодня съ Полею, не говоря уже о томъ, что ты дѣйствительно часто разсѣянна и невнимательна, въ то время, какъ Поля старалась, сколько могла."
"Но почему ты это знаешь, мама, что я обвиняла Каролину Карловну; кто сказалъ тебѣ это?"
"Ты все забываешь, что одна перегородка отдѣляетъ мою комнату отъ твоей, и что, всякій разъ, какъ ты возвышаешь голосъ, у меня все слышно."
Катя задумалась. "Ты говоришь правду, мама," сказала она, "и теперь вижу, что была виновата; не попробовать ли намъ еще разъ, Поля, или не подождать ли тётю Соню? Я чувствую, что я еще сама мало знаю, и не могу тебя такъ хорошо учить, какъ она. Когда пріѣдетъ наконецъ тётя?" спросила она, обращаясь опять къ матери.
"Она писала, что не будетъ предупреждать о днѣ своего пріѣзда, а потому тебѣ ее можно ждать всякій день." "Колокольчики, колокольчики!" закричалъ Саша, вбѣгая въ комнату; "кто-то ѣдетъ къ намъ; это, вѣрно, тётя Соня!"
И всѣ выбѣжали на крыльце.
ГЛАВА VII.
Тётя Соня и ея горе.
Саша не ошибся. Колокольчики все приближались, и изъ подкатившаго къ крыльцу тарантаса въ самомъ дѣлѣ вышла Софья Ивановна Ворошина. Поля вмѣстѣ съ другими выбѣжала на крыльцо и съ любопытствомъ разсматривала любимую Катину тётю. Это была женщина среднихъ лѣтъ, небольшаго роста, съ очень маленькимъ личикомъ, окаймленнымъ сѣдыми локонами, задумчивыми глазами и кроткимъ выраженіемъ лица; она шла сгорбившись; движенья ея были вялы и тихи, и стоило только взглянуть на нее, чтобы отгадать, какъ много испытала она горя въ своей жизни.