-- Но что же славнаго сдѣлалъ Алкасаръ?
-- Онъ побѣдилъ тебя.
-- За это даже мать его прославлена?-- Кизметь горько улыбнулась.-- Помнишь, учитель, то далекое время, когда я пришла къ тебѣ за разрѣшеніемъ двухъ вопросовъ,-- помнишь, что ты сказалъ мнѣ тогда? Я все исполнила, что ты велѣлъ мнѣ; я всю жизнь свою положила на это, и что же?-- Я не узнала, что такое "слава", я не понимаю слова "амритасара"... Помнишь это?
Старикъ молчалъ.
-- Помнишь ли, ты вдохновенно говорилъ мнѣ тогда: "оно любитъ того, что любитъ другихъ; оно помнитъ того, что забываетъ себя; оно награждаетъ не требующихъ себѣ награды". Я забыла себя, я любила другихъ, я не требовала себѣ награды... Гляди на мои руки: ихъ покрыли морщины; гляди на лицо мое и глаза мои: они уже почти не видятъ свѣта небеснаго. И станъ мой согнулся, и дрожатъ мои дряхлыя ноги. Гдѣ моя юность?-- Она утонула въ трудѣ непосильномъ, ужасномъ! Гдѣ моя старость?-- Ее заковалъ въ цѣпи мой побѣдитель, славный тѣмъ, что разрушилъ устроенное мною, что однимъ взмахомъ погубилъ все, что я взростила кровавымъ потомъ, безконечными усиліями... Значитъ, разрушитель безсмертнѣе создателя?
Старикъ молчалъ.
-- Куда дѣвались вы, мои труды, мои надежды? Куда ушло все доброе, все святое, все прекрасное, что я взростила въ народѣ моемъ?... О, не молчи, учитель!-- вскричала Кизметь въ отчаяніи, потрясая тяжелыми цѣпями.
-- Дитя, дитя, что сдѣлалось съ тобою? Опомнись, ты вѣдь говоришь теперь о наградѣ, а я сказалъ тебѣ, что только тотъ способенъ познать великія слова, кто не думаетъ о ней... Помнишь ли, какъ спрашивала ты значеніе слова "жертва"?-- Ты знаешь его теперь... Помнишь ли, какъ я сказалъ, что слава -- великое страданіе, и что слово "амритасара" позн а етъ только тотъ, кто не страшится смерти?
-- Помню!-- въ недоумѣніи прошептала Кизметь.
-- Дитя, ты все не понимаешь меня!... Слушай: еслибы великій Богъ при началѣ твоей жизни предложилъ тебѣ два жребія на выборъ, захотѣла ли бы ты взять славу твоей прислужницы, а ей отдать свою смерть и несчастіе?