-- О, нѣтъ, нѣтъ!-- быстро сказала Кизметь.-- Но я бы попросила великаго Бога не уничтожать моихъ трудовъ и успѣховъ.
-- Плоды трудовъ твоихъ никогда не могутъ уничтожиться,-- добро, разъ посѣянное, постоянно возрастаетъ... Неужели ты думаешь, что грубая рука побѣдителя уничтожитъ твои святыя сѣмена? Опять поправится твоя страна, опять зацвѣтутъ сады, опять заколышутся плодородныя нивы. Кизметь, дитя мое, слава -- благодарность человѣчества, а это -- не легкое бремя! Ты видишь, трудно иногда бываетъ. Развѣ мало тебѣ, моя Кизметь, что ты пробудила людей отъ мертваго сна, пробудила навѣки? Развѣ ты хотѣла хвалебныхъ криковъ?... Или ты хотѣла, чтобы толпа бѣгала за тобою и нечистыми устами объясняла тебѣ твои поступки? Но въ этомъ нуждаются только не понимающіе дѣлъ своихъ,-- къ чему же тебѣ цѣпи людскаго одобренія?
-- Но зачѣмъ же всѣ хвалятъ и поютъ ему, разрушителю? Зачѣмъ разрушилъ онъ мои поля и нивы?
-- Зачѣмъ земледѣлецъ вспахиваетъ поле прежде, чѣмъ посѣять на немъ сѣмена маиса? И развѣ онъ презираетъ соху за то, что она только взрываетъ спокойную землю?... Зачѣмъ налетаетъ на море внезапный шквалъ, вспѣнитъ, загрязнитъ воду, потопитъ попавшіеся корабли, погубитъ людей, на нихъ находящихся?... И ропщутъ люди, и кажется имъ, что шквалъ -- только злая сила злаго бога... Но всмотрись поглубже: безъ сохи, разрывающей грудь нашей земли-матери, не взросла бы пшеница; безъ шквала, губящаго многое, заплѣсневѣло бы море...
-- Ты правъ, опять ты правъ,-- грустно сказала Кизметь.-- Но все же мнѣ страшно и горько,-- развѣ я заслужила это?-- Она указала на цѣпи.
-- Ты не заслужила ихъ; но развѣ тебѣ обѣщано было что-либо въ награду?... И что такое эти цѣпи? Развѣ онѣ заковали твою мысль, развѣ онѣ погубили добро, которому ты отдала жизнь твою? Неужели ты думаешь, что, сидя на престолѣ пурпуровомъ вмѣсто бывшей нютни, ты принесла бы больше пользы человѣку?... Алкасаръ не уничтожилъ твоей славы своимъ торжествомъ. Вспомни: далеко, далеко опять уже отстраиваются твои братья, уцѣлѣвшіе отъ его убійствъ и разрушенія... Они помнятъ тебя и твои заботы; они любятъ тебя, и вспоминаютъ въ своихъ молитвахъ, и говорятъ о тебѣ своимъ маленькимъ дѣтямъ. Они благодарны тебѣ, и это -- твоя слава, которой нельзя отнять у человѣка. Оставь Алкасару и его матери ихъ славу, не оскорбляйся ею,-- всякій трудъ имѣетъ свою награду... Не тебѣ, не твоимъ грубымъ рукамъ и загорѣлому рабочему лицу подготовлены блестящіе тріумфы.
-- Хвала тебѣ, святой утѣшитель!-- вскричала Кизметь голосомъ, задыхающимся отъ волненія.-- Ты во второй разъ пробудилъ мою душу, и этотъ разъ священнѣе перваго... Я спокойна и никому не завидую... Мнѣ хорошо, потому что я ничего не желаю.
-- Ты прославлена не криками людей, а неустаннымъ ихъ совершенствованіемъ и чѣмъ совершеннѣе будутъ созданія трудовъ твоихъ, тѣмъ славнѣе будешь ты, моя Кизметь. Люди будутъ прославлять тебя, не зная даже, кто ты. Не имя, а душу свою оставила ты людямъ; но вѣдь чистая душа твоя дороже пустаго слова.
Лицо Кизметь просвѣтлѣло.
Торжественное шествіе повернуло въ узкую улицу и затѣмъ вышло на огромную площадь, усѣянную толпой ликующаго, разодѣтаго народа. Посреди возвышался большой помостъ, покрытый бѣлымъ суконнымъ покрываломъ. Вокругъ сидѣли брамины въ своихъ бѣлыхъ полотняныхъ рубахахъ и остроконечныхъ шапкахъ; за ними расположились факиры и, качаясь, тянули медленно приличные случаю гимны. Шествіе остановилось. Изъ приготовленнаго огороженнаго мѣста магутъ дрожащими руками вывелъ громаднаго бѣлаго слона, покрытаго-какою-то зеленоватою плѣсенью.