Вечеромъ художники собрались, по обыкновенію, въ небольшой кафе Эльветико, что на площади дель-Дуомо. Споры, крики и хохотъ раздались въ залѣ; запахъ дуэлло {Дуэлло -- пуншъ изъ равныхъ частей рому, алькермэсу и воды.} и дымъ сигаръ такъ и ѣли глаза. Вскорѣ въ кафе стало такъ невыносимо-душно, что мы придумали перенести лавки и столы на самую площадь къ дверямъ кафе, и на открытомъ воздухѣ толковать о великомъ событіи этого дня.
"А! fresco parlar di fresco", какъ тутъ же съострилъ кто-то изъ художниковъ.
Передъ нами торжественно уносился въ потухающія небеса изящный куполъ базилики Санта-Маріа деи-Фіори; на западномъ краю неба, позолоченномъ послѣднимъ отблескомъ солнца, рѣзко отдѣлялась мраморная, испещренная мозаиками и статуями кампанилла, созданіе Джіотта, а невдалекѣ, сплошною темною массою чернѣлась баттистерія, съ своими бронзовыми дверьми, которыя Микель-Анджело назвалъ райскими...
"Какъ всё это хорошо! Боже мой, какъ хорошо!" подумалъ я, и невольно, понемногу отставая отъ общаго разговора, принялся въ сотый разъ заглядываться и на куполъ базилики, и на Кампаниллу, и на баттистерію, и на глубокое небо, уже успѣвшее всё усыпаться звѣздами, и на веселыя толпы народа, съ пѣснями и хохотомъ гулявшія по площади, и на всё, на всё...
Должно-быть и на моихъ товарищей точно такъ же подѣйствовала эта обаятельная картина: когда я оглянулся, около меня ужь все стихло; художники какъ-будто призадумались, изрѣдка прихлебывали изъ стакановъ дуэлло и молча покуривали сигары.
Всѣ дышали полною грудью, упиваясь благоуханною прохладою флорентійскаго вечера. Вдругъ раздался на площади пронзительный голосъ: "Синьйори! вотъ только-что сію секунду отпечатанная исторія новооткрытой фрески безсмертнаго Рафаэля!" и, вслѣдъ затѣмъ, давно-знакомый намъ разнощикъ афишъ, полунагой, босоногій и загорѣлый мальчишка, съ пачкою печатныхъ листовъ подъ-мышкою, положилъ къ намъ на столъ еще сырой листокъ журнала la Rivista. Хозяинъ каф е, стоявшій въ дверяхъ, вынулъ изъ кармана серебряную монету, бросилъ ее на воздухъ по направленію къ мальчишкѣ, тотъ на-лету поймалъ ее губами, перекувыркнулся и снова побѣжалъ по площади, крича во все итальянское горло: "Синьйори! вотъ только-что сію секунду отпечатанная..." и проч.
Мы вскочили съ мѣстъ и, толкая другъ друга, всѣ наперерывъ бросились къ афишѣ; но ею уже успѣлъ завладѣть проклятый Флориди, молчаливо-сидѣвшій между нами; онъ преспокойно сложилъ ее, спряталъ въ карманъ и сказалъ: "Adagio! вамъ всѣмъ разомъ хочется прочесть этотъ листокъ и вы изъ-за него, забывъ достоинство человѣка, готовы перегрызться, какъ дикіе звѣри; а потому, во избѣжаніе неприличія и во удовлетвореніе общаго нетерпѣнія, я предлагаю прочесть листокъ во всеуслышаніе".
-- Бе-е-не! бра-во Флориди! послышалось со всѣхъ сторонъ.
-- Но я самъ читать не буду, вопервыхъ, потому, что у меня слаба грудь, а вовторыхъ, потому, что знаю напередъ, что тутъ, кромѣ общихъ мѣстъ и пустыхъ догадокъ, ровно ничего нѣтъ; больше и ждать нечего отъ статейки, состряпанной моимъ пріятелемъ аббатомъ Пьетро Сальватико {Пьэтро Сальватино, одинъ изъ сотрудниковъ плохаго журнала: "la Rivista", занимается художественною частью журнала.}, который считаетъ себя знатокомъ въ живописи потому только, что у него племянникъ плохой маляръ.
-- Такъ дай мнѣ, я прочту, сказалъ Фарина, протягивая руку.