-- Что за прелесть! и что за простота! -- вскричали художники,
-- О! такая простота, -- сказал Пуссен, -- что кажется на все это смотришь в окошко. И ни Товий, ни ангел, перед вами не рисуются. Эта картинка как будто написана рукою одного из тех великих художников возрождения, которых мы едва сохранили имена и которые одни постигли тайну безыскусственных композиций. А мы уже успели утратить эту тайну и наши фигуры всегда более или менее позируют и бьют на эффект.
-- А этот алоэс как написан! А эти складки на тунике ангела! А взгляни сюда, Миль, как глубока эта вода!
-- А ведь писано à la prima (с разу)!
-- Знаете что? -- сказал Бамбоччио, и все замолчали, потому что наперед знали, что он скажет что-нибудь замечательное или верное, как сама правда: -- ведь мы, голландцы, перелизали.
-- Как перелизали? -- со смехом спросили художники.
-- Да так, перелизали. Взгляните на картины Свансвельта, папа Пёленбурга, Брёгеля, Бриля и других. Все ведь они люди с талантами, каких Бог дает людям редко. А их картины грешат тем, что слишком уписаны. Малейшая неровность, малейший узелок на холсте приводит нас, голландцев, в отчаяние и мы хвощем да пемзой стараемся как можно скорее уничтожить эту неровность. А в это время охлаждается вдохновение и утрачивается свежесть первого впечатления. Попробуйте-ка тронуть в вашей студии эскиз, писанный вами с натуры: вы его испортите. А здесь, в картинке Доминикина, все просто, тепло и живо: -- да и быть не может иначе, потому что не лизано. Вам проповедую, а сам также лижу; уж это, должно быть, у нас, голландцев, в крови.
И Бамбоччио вскочил на стол, стал на корточки, взял тарелку и начал ее лизать, точно большая обезьяна.
Громкий, единодушный хохот раздался в зале.
-- Люблю таких молодцов, -- сказал, смеясь, Пуссен Доминикину. -- Такой весельчак не может быть не добрым человеком. А я считаю доброту необходимым условием великого таланта {Подлинные слова Пуссена.}.