-- Странно, -- сказал Гейзум, -- все говорят, что я злой человек, а написал вазу с цветами, им только не доставало запаху, который они, казалось, издавали, как выразился сам Бамбоччио. Зачем мне доброта? Папа и князь Русполи платят мне по червонцу за цветок, а я их пишу с полдюжины в утро. Любовница у меня первая красавица в Риме, чего мне более!
-- Чего тебе более? -- сказал Бамбоччио и указал рукою на сердце: -- вот этого, брат! А без этого, ты только и будешь писать, что цветочки, да и те ты лижешь. Не то, что цветы у Доминикина. Помнишь, в его картине Ангелы в раме из цветов. Эти цветы так грациозно переплетаются друг с другом, что, кажется, они обнимаются и любовно перешептываются между собой.
-- А что поделывают наши голландцы, друг Миль? -- спросил старый Пёленбург, чтобы переменить разговор, который начинал сердить Гейзума.
-- Вы, мессир, -- отвечал Миль, -- верно уже слышали о молодом сыне мельника Герецца, Рембрандте. Ему теперь не более двадцати лет, а он уже успел написать много таких картин, которые не погнушался бы подписать ни один из вас. И это я не потому говорю, что сам голландец, и что работы Рембрандта льстят моей национальной гордости; последняя его картина, Ночной дозор, такое гениальное произведение, что я и не берусь вам описать его. Поверьте мне, первое впечатление, которое оно производит, составит эпоху в жизни художника. Вам кажется, что Рембрандт видел все это во сне и, проснувшись ночью, схватил кисть и передал свой сон на полотно. Красок не видно совсем: все написано тенью и светом, или, вернее, мраком и солнцем, ночью и днем.
-- А Рубенс? -- спросил Пуссен.
-- О! что за "Снятие со креста" он написал! лучше этого великий наш художник ничего еще не писал, да вряд ли и напишет. И знаете ли, по какому поводу он написал свое образцовое произведение? Это любопытно. Рубенс купил землю у братьев стрелков (arquebusiers), а так как он охотник строиться и строится барски, то купленной земли скоро для его дворцов не достало: он и начал строиться на земле своих соседей. Те завели с ним тяжбу, и дело покончилось тем, что землю присудили Рубенсу, а за нее правительство приказало ему написать картину в капеллу братства, что в соборной церкви. Сюжет дан был простой: Святой Христоф, патрон братства. Рубенс чувствовал, что, завладев чужим добром, он был кругом виноват, и чтоб помириться с своею совестью, вздумал сделать трехскладное {Рубенс в этом громадном творении соединил все лица, носившие Христа в продолжение Его земной жизни: Пресвятую Богородицу, в минуту посещения святой Елизаветы; святого Симеона Богоприимца, держащего на руках Превечного Младенца, и святого Христофора. Эти три лица Рубенс написал на створах "Снятия со креста".} "Снятие со креста". Картина вышла дивная, но -- и да простит меня Господь, если скажу глупость, -- это только картина, а не образ. В этой картине нет ничего христианского: это не Христос, плотью уснувший и уснувший на три дня, это какой-то Геркулес, умерший на веки, это труп, на котором уже заметны признаки разложения. А подле креста стоит тучная матрона, драпированная на манер античных плакальщиц -- ни дать, ни взять Ниобея, которую я видел проездом во Флоренцию! Ее полная грудь надрывается от безумных рыданий: в ней нет веры в воскресенье Сына.
-- Да Рубенсу до всего этого и дела нет, -- сказал старик Брегель, -- и он прав. Ведь картина, дети мои, есть только предлог для живописца выразить на холсте блестящую сторону своих способностей.
-- Что-то темно высказано, -- сказал Гейзум.
-- Темно пока; дай, я доскажу свою мысль, друг Гейзум, -- добродушно отвечал старик Брегель и продолжал:
-- Посмотрите, например, на образцовое произведение Паоло Веронезе: "Брак в Кане Галилейской". Ведь чудо что за картина! А композиция престранная: Христос и Богородица за столом на третьем плане, когда все гости на втором и первом. Ведь, кажется, должно быть напротив, чтоб весь интерес зрителей сосредоточивался на главных персонажах. Так ли? Но Паоло с этим не согласен. Знаете ли почему? Потому, что он неподражаемо пишет белых, румяных венецианок, бархат, атлас и золото, а скромные одежды Христа и Богородицы представляли тесный разгул его широкой кисти. Он и расположил фигуры своей картины по-своему, то есть как ему было выгоднее. Значит, сюжет картины был для него только предлогом выказать самую выгодную сторону своего таланта. Но что за карнация! что за бархат! что за атлас! что за кружева! -- так и хочется в руки взять.