-- Да позвольте, -- сказал Гейзум, -- тогда ведь, мне кажется, не было ни кружев, ни атласу, ни бархату, и евреи не ходили одетые в костюм венецианских патрициев.
-- Это правда, -- раздалось за столом, -- это глупо!
-- Это анахронизм, -- сказал Пуссен.
-- Я знаю, что это анахронизм, -- кротко отвечал старик, но что за беда? Главное-то дело в том, чтобы картина была хороша, а картина превосходная.
Художники переглянулись и призадумались.
-- Мессир Брёгель прав, -- сказал Доминикин. -- Взгляните на картины наших великих итальянских мастеров времен возрождения; Беато Анджелико, Липпи, Гирландайо не обращали ни малейшего внимания на анахронизм, а картины их -- святые, образцовые произведения. Почему? Потому, что для них, как выразился мессир Брёгель, картина была только предлогом. Они не смотрели ни на анатомию, ни на историческую правду, а все свои гениальные способности сосредоточивали на святость выражения в лицах своих фигур. Зато картины их и походят на видения. Кто из вас, мессиры, видел фреску Беата Анджелика, что в монастыре Сан-Марко во Флоренции: Коронование Святой Богородицы?
-- Я! -- вскричал Бамбоччио, -- и признаюсь вам, хоть я и был тогда не совсем в трезвом виде, но до гроба моего сохраню впечатление, которое на меня произвела эта фреска. Мне сдавалось, что ее писал не человек, а безгрешный ангел, и мне было совестно, что я не в трезвом виде удостоился взглянуть на такую святыню.
-- Да и не мудрено, что картина святая: святой художник ее писал, -- сказал Пуссен. -- Перед тем, как писать образ, Анджелико непременно постился, исповедовался, причащался Святых Тайн и, на все время труда, запирался в своей студии.
-- А мы так ходим к любовницам, -- сказал Гейзум. -- Даже у Бамбоччио есть своя подруга жизни.
-- Красавица, -- прибавил Пуссен, -- я ее видел.