Старик налил кубок вина, встал, и громогласно провозгласил:
-- За искренний союз нашего почтенного общества!
-- Ура! -- закричали все и начали обниматься и жать друг другу руки.
Когда все опять уселись на своих местах: -- А знаете ли, господа, какую штуку выкинуть на днях Бамбоччио, спросил Клод. Уж как мы смеялись!
-- Должно быть, что-нибудь хорошенькое, -- сказал Пуссинино.
-- Расскажи! -- закричали все.
-- На днях, -- начал Клод, отправились мы в Тиволи рисовать с храма Сибиллы. Нас было четверо: Пуссен, Бамбоччио, Стандрарт и я. Проведя прекрасно день, мы возвращались в Рим и толковали о том, что по новому указу правительства должны мы на заставе заплатить габеллу, как стал накрапывать дождик. Бамбоччио, вдруг пришпорив свою лошадь, исчез -- у него в голове всегда какая-нибудь шалость. Представьте себе, что он въехал в заставу, прилегши на седло, и накрывшись попоной, что и придало ему форму тюка. Мы, разумеется, ничего этого не знали, начинали уже о нем беспокоиться и, когда подъехали к заставе, то спросили у часового, не проезжал ли здесь прежде нас наш товарищ. Он отвечал, что нет, но что видел, как проскакала через заставу лошадь без седока, у которой на спине был вьюк и длинные сапоги болтались по обеим сторонам вьюка. Можете себе представить, как мы смеялись!
-- А я-то как хохотал, что надул часового и не заплатил габеллы, -- сказал Бамбоччио.
-- А что вы думаете, -- спросил Пуссен, -- написал в Тиволи Бамбоччио?
-- Уж конечно не развалины храма, -- сказал кто-то: -- это не по его части.