-- С ним был рисовальный прибор, и он масляными красками набросал небольшую картину: у дверей катуха сидит старушка и прядет; два ослика и на первом плане три свиньи. И все это было набросано с натуры в полчаса, и как набросано!
-- Тебе нравится эскиз? -- спросил Бамбоччио.
-- Как не нравиться! Я в этом роде ничего подобного еще не видывал, -- отвечал Пуссен.
-- Ну, так позволь мне поднести его тебе, чтоб иметь удовольствие надписать на нем: другу Пуссену Бамбоччио. Пускай потомство узнает, что Бамбоччио был другом великого Пуссена.
-- О, от всей души благодарю! -- сказал Пуссен: нынче же зайду к тебе за ним. А мне позволь поднести тебе на память рисунок, что я в этот день сделал в Тиволи с храма Сибиллы, и с такою же надписью.
-- Променял же ты кукушку на ястреба! -- сказал Бамбоччио. -- Друзья, поздравьте меня с эскизом бессмертного Пуссена!
-- Я недавно видел картинку молодого Теньера, -- сказал Ван-дер-Дус: серенькое небо, избушка, у избушки сидит на бочке крестьянин и курит. Больше ничего. Но что это за прелесть! Бургомистр Систз заплатил за нее сорок риксдалеров.
-- Прав Пуссен, -- сказал Доминикин: -- все прекрасно под Божьим небом и прекрасно в картине, если только пройдет через душу художника.
В это время незаметно вошел в залу оборванный, загорелый мальчишка, тип римского бирбачона, и остановился у дверей; плутовскими, черными, как уголь, глазами, он обвел все общество и сказал:
-- Кто из вас здесь горбатый синьор с большою бородавкой на щеке?