-- Почему не подраться! -- сказал Пуссен, положив руку на плечо своего любимого ученика: -- Да! ты, я знаю, всегда готов лезть на драку, тебе и охота-то нравится только потому, что она подобие войны.
-- Где ж мы будем драться, наконец? -- спросил Бриль.
-- Да здесь, на дворе траттории, чего ж лучше? запрем портон на запор -- вы, зрители, поместитесь в аркадах, а мы, актеры, посереди двора, -- отвечал Бамбоччио.
-- И ладно! Нечего терять времени, идем, -- сказал Бриль, ударив по плечу Бамбоччио, -- а вы, почтеннейший синьор, -- продолжал он, обращаясь к Доминикину, -- вы убирайтесь-ка домой, по добру, по здорову: нас, иностранцев, если случится несчастие, выпроводят из Рима и больше ничего, а вам, итальянцу, придется посидеть года три в каземате в Сант-Анджело на пище святого Антония.
-- Будет, что будет, а я не уйду, сказал решительным голосом Доминикин: это было бы с моей стороны подло.
-- Молодец! -- сказал Бриль.
В молчании художники сошли, по плохо освещенной лестнице траттории, на двор, где их уже ожидал кто-то, закутанный в плащ, в шляпе, нахлобученной на глаза и с потаенным фонарем в руках, которого дотоле скрытый свет вдруг осветил группу художников.
-- Это я, Гейзум! -- сказал человек в плаще.
-- Заприте двери! -- раздался голос Бриля и завизжала на петлях железная дверь, загремел тяжелый запор и художники молча поместились в аркадах обширного двора.
Противники, вежливо раскланявшись, пожали друг другу руки, как требовал этикет поединка в то время, вынули шпаги, набросили плащи на левую руку, державшую фонарь, наконец стали посередь двора, шагов в десяти друг от друга, и черная ночь вдруг покрыла весь дворы противники быстрым поворотом левого кулака к левому боку, скрыли свет фонарей под плащами.