-- Нѣтъ, извини, я знаю его не менѣе твоего. Честолюбіе -- вотъ единственная страсть твоего отца. Честолюбіе заставило его выбрать тебѣ женихомъ Артура; честолюбіе помѣшало бы ему внять твоимъ мольбамъ и слезамъ; честолюбіе его съѣдаетъ -- такъ будетъ же оно удовлетворено вполнѣ. Какъ! ты думаешь, зная, что награда -- обладаніе тобою, я не могу достичь большихъ почестей, чѣмъ этотъ дуракъ-дворянчикъ? Я буду членомъ парламента -- не удивляйся! Это совершенно въ моей власти; а разъ въ парламентѣ, я не дамъ случая твоему отцу краснѣть за своего зятя.
-- Ахъ, Робертъ, это слишкомъ-много счастья! Правда, что отцемъ управляетъ честолюбіе, и потому если ты можешь сдѣлать, что говоришь, то я увѣрена, никто лучше тебя не съумѣетъ удовлетворить его страсти. Но позволь мнѣ теперь пойти домой; я, просто, нездорова. Не требуй отъ меня никакой болѣе клятвы. Я люблю тебя и ни за кого не выйду замужъ кромѣ тебя.
Чудное видѣніе исчезло, дрожа отъ волненія и счастья, а страстный любовникъ, мистеръ Робертъ Гордонъ, оставшись одинъ, досталъ свои инструменты и спокойно продолжалъ астрономическія наблюденія, прерванныя только-что разсказаннымъ нами свиданіемъ.
ГЛАВА XI.
Облако затмеваетъ луну.
Извинясь передъ тёткой и сказавъ, что нездорова, Августа ушла къ себѣ въ комнату. Заперевъ за собою дверь, она дала свободу своимъ мыслямъ; тамъ ей нечего было бояться, что за ней присматриваютъ. Наконецъ слово, рѣшившее ея участь, было произнесено. Она не даромъ любила! Человѣкъ, на котораго она обращала болѣе всего вниманія, въ свою очередь искалъ ея расположенія.
Все было прекрасно. Въ ея головѣ толпились тысячи нѣжныхъ, женскихъ мыслей -- созданій страстной любви женщины. Будущее ей казалось такъ свѣтло! Путь ея жизни казался устланъ цвѣтами! Но отецъ!... Мысль о немъ, о его гнѣвѣ устрашала ее; но вѣдь, если Робертъ говорилъ правду -- а лгать онъ не могъ -- то, должно быть, у него были средства, неизвѣстныя ни ей, ни отцу ея. Дай ему только начать карьеру, и она твердо была убѣждена, что онъ достигнетъ всѣхъ высшихъ почестей, возможныхъ подданному. Какъ улыбнулся бы тогда ея угрюмый отецъ! Можетъ-быть, тогда и ея честолюбивая мечта исполнилась бы: отецъ полюбилъ бы ее, ради ея мужа!
Эта чистая, непорочная мысль успокоила ее; но все же ей было какъ-то грустно, а почему -- она не могла объяснить себѣ. Развѣ шагъ, ею сдѣланный, не грозилъ никакими опасностями? Развѣ она совершенно была довольна своимъ возлюбленнымъ? Давно ли было время, когда она его боялась? Она вспомнила свои слова въ письмѣ къ подругѣ, что у человѣка, которому она только-что дала клятву въ любви и вѣрности, "должны быть ужасныя наклонности къ дурному". Въ чемъ состояла его власть надъ нею? Можетъ-быть, ея первыя впечатлѣнія были справедливымъ наблюденіемъ надъ характеромъ человѣка, только-что признаннаго ею за любовника?
Утомленная грустными думами, она кинулась, наконецъ, на постель и заснула крѣпкимъ сномъ. Прошло нѣсколько часовъ. Умъ и воображеніе ея начали опять работать; сны дикіе, грустные, безпрестанно прерывавшіеся, начали терзать ея тихій, спокойный сонъ. Но вотъ она почувствовала, что проснулась, лежитъ въ постели, и только-что видѣла сны. Какое-то тревожное чувство ожиданія овладѣло ею. Оно скоро превратилось въ страхъ. Ей казалось: вотъ случится несчастіе, столь ужасное, что послѣ него самая жизнь ей постынетъ. Послышались шаги по лѣстницѣ: шаги судьбы ея. Страшная тайна, которую она такъ жаждала узнать, тотчасъ раскроется передъ нею.
Холодный потъ выступилъ у ней на лбу; съ трепетнымъ волненіемъ притаила она дыханіе. Шаги тихо приближалась; они наконецъ послышались у самой ея двери. Вотъ дверь отворилась и передъ ней предсталъ тотъ безобразный образъ, тотъ страшный призракъ, который мы называемъ врагомъ человѣка. Ей казалось, что кровать трясется отъ ея содроганій, но она не могла свести глазъ съ него, к чѣмъ болѣе она смотрѣла, тѣмъ лицо страшнаго привидѣнія все болѣе-и-болѣе выказывалось при блѣдномъ свѣтѣ луны, и лицо это -- было лицо мистера Гордона. Но -- увы! какъ оно измѣнилось: черты его, запечатлѣнные вѣковыми мученіями, казались еще блѣднѣе отъ внутренняго огня, его пожиравшаго; выраженіе же лица было такъ страстно-злобно, что даже самому Фузоли не удалось бы выразить этого на полотнѣ.