Но Альфредъ не довольствовался этою пищею: далеко отъ того; онъ жаждалъ и алкалъ болѣе-основательной пищи, чѣмъ та, которую доставлялъ этотъ источникъ, слишкомъ-скудный, чтобъ поддержать, но довольно-обильный, чтобъ потрясти его вѣру.
Сначала его успѣхи наполняли его радостью и надеждами. Религія, во всѣхъ ея проявленіяхъ, христіанство, во всемъ его величіи, судьба человѣка и его отношенія къ Творцу вселенной, вмѣстѣ со всѣми аномаліями и противорѣчіями, встрѣчающимися въ мірѣ -- должны были разъясниться и быть приведены въ согласіе. Темныя загадки истекшихъ вѣковъ должны были разрѣшиться; уста, прежде изрыгавшія хулы на божество, должны были раскрыться, чтобъ воспѣвать хвалебныя пѣсни; ученіе древнихъ фанатиковъ долженствовало склониться предъ божественнымъ закономъ. Философіи слѣдовало не столько служить религіи, сколько истолковывать ее; она должна была объяснить огненные іероглифы на стѣнѣ, превратить вопли и стенанія человѣчества въ сладкую гармонію и засыпать цвѣтами пути неправды и страданій.
Альфредъ такъ ревностно продолжалъ свои занятія утромъ, днемъ и ночью, запуская физическія упражненія и отрывая у сна его законные часы, что началъ возбуждать опасенія насчетъ своего здоровья. И все же чудеса отвлеченнаго міра привлекали къ себѣ его взоры; и все же призрачныя видѣнія кружились предъ нимъ и манили его, завлекая все далѣе-и-далѣе.
Но даже и когда этотъ божественный сонъ прошелъ и Альфредъ проснулся для угрюмой дѣйствительности, когда свѣтъ, привлекавшій его къ себѣ, оказался могильнымъ огонькомъ, когда онъ увидѣлъ, что тѣ, которымъ онъ слѣдовалъ, и не старались изъяснить или согласовать эти явленія и противорѣчія, а только заботились о томъ, имѣютъ ли они объективное или субъективное существованіе, составляютъ ли они только проявленіе нашего я, или дѣйствительно существуютъ въ внѣшнемъ мірѣ (если есть такой міръ, въ которомъ они могли бы существовать); когда онъ увидѣлъ, что его наставники не только не истолковывали таинствъ религіи, но, напротивъ, старались лишить ее ея таинственности и величія -- и тогда даже онъ почиталъ нужнымъ продолжать эти занятія, уже сдѣлавшіяся безнадежными.
Онъ убѣдился, что каждый шагъ, сдѣланный имъ съ французскими или германскими философами, такъ горячо расхваленными мистеромъ Гордономъ, повлекъ за собою положительныя потери. На каждомъ шагу онъ покидалъ какое-нибудь драгоцѣнное воспоминаніе, какое-нибудь священное преданіе, свѣтлое и прелестное вѣрованіе; пробѣловъ мимо всего строя новыхъ философовъ, оканчивая Огюстомъ Контомъ, онъ очнулся въ мірѣ, уже лишенномъ всего, что въ немъ было дорогаго, и съ ужаснымъ утѣшеніемъ, благодаря доводамъ Конта, что самая философія, лишившая его всѣхъ его сокровищъ, была обманъ и ложь, и что если она и доказала, что христіанство недостойно вѣры, то и сама, въ свою очередь, была опровергнута.
Передъ нимъ былъ только грубый, безобразный матеріализмъ, но отъ него Альфредъ отшатнулся въ ужасѣ и отвращеніи. Все другое могло быть невѣрно; это было во всякомъ случаѣ ложно. Сердце его говорило ему это, и на этотъ разъ онъ послушался его голоса.
Зачѣмъ не сдѣлалъ онъ этого давно, прежде чѣмъ голосъ о всемогуществѣ разума не ослѣпилъ и не ввелъ его въ заблужденіе?
Мало-по-малу намѣреніе поступить въ духовное званіе было совсѣмъ покинуто. Хотя онъ не представилъ отцу никакой уважительной причины, но получилъ отъ того полную свободу дѣйствовать по своему усмотрѣнію. Чувствуя себя какъ-то неловко въ присутствіи добраго, снисходительнаго доктора Геро, Альфредъ, почти безсознательно, пересталъ посѣщать его.
Кроткіе, голубые глаза доктора такъ же ясно смотрѣли на него, но, въ нихъ можно было замѣшать выраженіе состраданія; гордому, молодому человѣку это было нестерпимо. Чѣмъ онъ, искатель истины, заслуживаетъ состраданіе своихъ друзей? Если всѣ и все ложно, какъ говорятъ его наставники, то его ли, открывшаго это, должно сожалѣть? Если правила и вѣрованія его дѣтства ничто иное, какъ прелестныя иллюзіи, то достойны сожалѣнія тѣ, кто еще вѣруетъ въ нихъ, а не онъ, освободившійся отъ рабства лжи, хотя, можетъ-быть, и преслѣдуемый ненавистью и презрѣньемъ изувѣровъ. Правда, рабство это привлекательно; но если вѣрованія ложны, то омо все же остается рабствомъ. Не во сто ли разъ лучше свобода'? Да хотя бы оковы были изъ золота, а темницею была бы прелестная долина, то все же лучше томиться въ мрачныхъ пропастяхъ, но на свободѣ, чѣмъ блаженствовать въ раю дураковъ.
Такъ старался утѣшать себя Альфредъ и все же вздыхалъ о сладостяхъ потерянной вѣры. Мало-по-малу онъ сталъ замѣчать пустоту и неосновательность своихъ новыхъ наставниковъ и, наконецъ, пришелъ къ убѣжденію, что если англійскихъ и шотландскихъ психологовъ можно назвать грамматиками и пустословами, то и его новые путеводители не менѣе заслуживаютъ того же порицанія; ибо, между-тѣмъ, какъ они учатъ ограниченіямъ неизвѣстнаго языка, то первые философы, оставляя въ сторонѣ неизвѣстное и непостижимое, употребляютъ свое время и вниманіе только на изслѣдованія, обѣщающія успѣхъ. Сердце его возмущалось противъ этого исповѣданія, и самое исповѣданіе казалось ему неосновательнымъ. Полагаясь на разумъ и вѣроятности, гораздо-легче допустить, что христіанство во всемъ справедливо, чѣмъ что оно во всемъ ложно. Онъ нашелъ столько противорѣчія и нерѣшительности между тѣми, кто согласовался только въ общей враждѣ къ христіанству, что поневолѣ пришелъ къ заключенію, что право ли оно или нѣтъ, но они во всякомъ случаѣ неправы.