-- Да, я это допускаю въ современныхъ писателяхъ. по вещь не теряетъ цѣны отъ дурныхъ подражаній.
-- И потому вы бы желали увеличить число этихъ дурныхъ подражаній, чтобъ тѣмъ поднять настоящее произведеніе. Не забывайте, что вы говорите о современныхъ писателяхъ; или вы хотите этимъ сказать, что предпочитаете краснобаевъ, воспѣвающихъ журчащіе ручейки, любовь, голубковъ, ясныя очи, вздохи, дыханіе зефира и тому подобныя плоскости тѣмъ изящнымъ поэтамъ, которые, даже по вашимъ словамъ, богаты истинными красотами, прекрасными мыслями?
-- Ни мало! Я только повторяю слова миссъ Дальцель: я не восхищаюсь ихъ ошибками, и не восхищаюсь ими ради ихъ ошибокъ; даже Аріосто и Спенсеръ, столь богатые блестящею фантазіею, боятся утомлять читателя излишними образами, стараются поставить главный предметъ своего разсказа на первый, а его частности на второй планъ, и остерегаются задавить своихъ Анжеликъ и Уновъ подъ тяжестью ихъ собственной драпировки, или заставить Орландовъ или рыцарей краснаго креста дивиться безконечными эпитетами. Мы бы должны быть еще разборчивѣе ихъ; мы дрожимъ надъ драпировкою нашихъ героевъ и не обращаемъ вниманія на героизмъ, который они должны изображать; мы вполнѣ сознаемъ важность фразы, и только очень-мало заботимся о томъ, что она должна выражать. Отсюда и происходитъ, что мы имѣемъ столько яркихъ красокъ, но ни одной гармонической картины; столько отдѣлки и полировки безъ всякихъ ясныхъ очертаній.
-- Дѣйствительно, завязка очень-вяла и неувлекательна, сказала Эсѳирь: -- и по правдѣ сказать, ея вовсе нѣтъ. Красивый жемчугъ нанизанъ на паутинку, и все же между ними есть дорогія жемчужины.
-- Безспорно; но онѣ потрачены безъ пользы: онѣ не сплетены въ вѣнецъ для царскаго чела, но нагромождены въ безсвязныя, варварскія груды. Это постоянное вниманіе къ частностямъ разрушаетъ гармонію цѣлаго. Тамъ все запечатлѣно пышностью важнаго церемоніала, а самая церемонія упущена изъ виду. Удивленный читатель вдругъ попадаетъ въ самую среду великолѣпнаго шествія, неизвѣстно откуда и куда направляющагося; видитъ онъ только, что всѣ одѣты съ царскою роскошью и молча стараются выказаться другъ передъ другомъ, и онъ идетъ съ другими, попирая ногами цвѣты, которыми усыпана дорога, вдыхая ѳиміамъ и упиваясь сладкими звуками музыки до-тѣхъ-поръ, что, ослѣпленный, оглушенный, утомленный, онъ впадаетъ въ одуреніе, чѣмъ все и оканчивается. Онъ, безъ-сомнѣнія, былъ удивленъ, пораженъ, но не ощутилъ удовольствія, не получилъ назиданія. Все тамъ изукрашено и потому измѣнено, лишено естественности. Каждая роща благоухаетъ "нардомъ и кассіею", каждая картина природы залита яркимъ свѣтомъ заката, каждая птица или павлинъ, или райская птичка, каждое насѣкомое -- пестрый мотылёкъ, сады не сады, а безконечные цвѣтники тюльпановъ; долины покрыты тропическою растительностью; въ промежуткахъ между деревъ мелькаютъ леопарды и пантеры; златые купола и иглы сверкаютъ и искрятся въ лучахъ полуденнаго солнца; каждый человѣкъ -- Гарунъ-аль-Рашидъ; каждый источникъ свѣта -- волшебная аладинова лампа, утомляющая взоры игрою алмазовъ и блескомъ цѣлыхъ созвѣздій драгоцѣнныхъ камней.
-- Вы оба удивительно сходитесь въ вашихъ мнѣніяхъ, сказала Мэри: -- посмотримъ-ка теперь оборотъ картины.
-- Нѣтъ, я ужь довольно говорилъ, возразилъ Альфедъ:-- теперь я послушаю, что вы имѣете сказать; но только предупреждаю, что какого бы вы ни были высокаго мнѣнія объ этихъ писателяхъ, вы никогда не можете цѣнить выше моего.
Такъ прошелъ вечеръ и часть ночи. Взглянувъ на часы, Альфредъ увидалъ, что былъ уже первый часъ. Онъ поспѣшно всталъ и, извинясь, что такъ долго засидѣлся, сталъ собираться домой.
-- Садись, садись, Стаунтонъ, сказалъ Кавендишъ:-- ты уже теперь найдешь дома всѣ двери запертыми, да еще, пожалуй, по ошибкѣ тебя подстрѣлятъ, какъ вора.
-- Какія глупости, Кавендишъ! Меня дома ожидаютъ.