Альфредъ никогда не бывалъ за границей и далеко не былъ свѣтскимъ человѣкомъ.
Если этотъ незнакомецъ, о которомъ онъ никогда прежде не слыхалъ, искалъ также руки Эсѳири, то эти обстоятельства не дадутъ ли ему перевѣсъ? Самъ Альфредъ былъ только студентъ и черпалъ свою мудрость изъ книгъ, а этотъ, военнаго вида господинъ, казалось, порядочно потерся въ обществѣ. До-сихъ-поръ Альфредъ не думалъ много о внѣшнемъ лоскѣ, которое общество сообщаетъ человѣку, теперь же онъ ненавидѣлъ внѣшность, хотя и завидовалъ этому качеству.
Ему противно было видѣть, какъ Кавендишъ и Мэри добросердечно восхищались болтовнею незнакомца; а миссъ Дальцель такъ углубилась въ его разсказы, что, казалось, забыла самое присутствіе нашего героя. Въ-сущности онъ былъ ничѣмъ -- чрезвычайно-неловкое положеніе для умнаго, въ-особенности для влюбленнаго человѣка.
"Ба!" думалъ Альфредъ "если миссъ Дальцель предпочитаетъ обезьяну, видѣвшую свѣтъ, человѣку, котораго скоро свѣтъ захочетъ видѣть, то мнѣ ничего не остается, какъ восхищаться ея вкусомъ и распрощаться съ нею навсегда. О непостоянство женщины!"
Онъ кинулъ унылый взглядъ на всѣхъ и съ достоинствомъ удалился, какъ послѣ самъ онъ разсказывалъ, въ "нѣдра своего сознанія".
Мы бы могли его оставить въ свѣтлыхъ нѣдрахъ его сознанія, но -- увы! они были далеко-несвѣтлы. Альфреду самому нестерпимо было его положеніе; онъ по-временамъ обнаруживалъ свое присутствіе, но такими выходками, что вмѣсто того, чтобъ огорчить и оскорбить общество, его забывшее, онъ, напротивъ, смѣшилъ и забавлялъ его. Кавендишъ смѣялся болѣе всѣхъ; онъ видѣлъ ясно причину всей этой блажи. Оборотъ дѣлъ пріятно удивлялъ его и льстилъ ему. Мэри, которую мужъ познакомилъ знаками съ тайной причиной своей шумной веселости, участвовала также въ общемъ смѣхѣ.
Что же касается Альфреда, то при всякомъ взрывѣ серебристаго хохота прелестной Эсѳири, вызваннаго какой-нибудь остротой незнакомца, онъ такъ мелодраматически хмурился, лицо его выражало столько упрековъ, раздиравшихъ сердце, что молодая дѣвушка краснѣла; но въ глазахъ ея виднѣлась не слеза, а беззаботная веселость. Это приводило въ отчаяніе ея поклонника; онъ едва могъ удерживать себя въ границахъ приличія.
"О, женщина! женщина!" шепталъ онъ, "какъ хороша и какъ вѣроломна! Чѣмъ прелестнѣе, тѣмъ вѣроломнѣе!"
Въ эту самую минуту былъ поданъ обѣдъ. Незнакомецъ повелъ Мэри къ столу, Кавендишъ тотчасъ предложилъ свои услуги миссъ Дальцель, а Альфредъ остался одинъ позади всѣхъ; онъ никогда не проводилъ обѣда печальнѣе и непріятнѣе, хотя кушанья и вина были превосходны, разговоръ блистательный и остроумный, а общество такое, которое, онъ думалъ, ему никогда не надоѣстъ, конечно, за исключеніемъ одного лица. Онъ сидѣлъ печальный, молчалъ и казался углубленнымъ въ свои мысли; онъ не старался ни забавлять, ни поучать общество, хорошо-знавшее, какъ онъ способенъ на то и другое.
Что касается незнакомца, встрѣченнаго всѣми остальными съ такою радостью, онъ, казалось, не подозрѣвали, бурю, поднятую имъ въ сердцѣ нашего героя. Сначала Альфредъ его немало заинтересовалъ, ибо хотя онъ и игралъ теперь глупую роль, но никто, посмотрѣвъ на него, не могъ принять его за дурака. Найдя же его угрюмымъ, молчаливымъ и колкимъ собесѣдникомъ, незнакомецъ обратилъ свои способности нравиться въ другую сторону, и уже пожиналъ теперь богатые плоды своихъ трудовъ.