Почти тотчасъ послѣ обѣда мужчины послѣдовали за дамами въ гостиную. Альфредъ съ ужасомъ услышалъ, какъ незнакомецъ предложилъ миссъ Дальцель (она сдѣлалась миссъ Дальцель и для Альфреда) пойдти съ нимъ гулять въ паркъ; но еще болѣе изумился (хотя, какъ онъ послѣ говорилъ, это вовсе его не удивило, ибо ничто теперь уже не могло его удивить), когда она поспѣшно и съ видимой радостью согласилась. Нечего было болѣе ждать нашему бѣдному герою; онъ вышелъ изъ комнаты и удалился въ самое глухое мѣсто парка: тамъ, на небольшомъ пруду, величественно плавали, подобно миньятюрнымъ кораблямъ, нѣсколько лебедей, которыхъ онъ прежде часто кормилъ съ невѣрною Эсѳирью. Онъ долго стоялъ тамъ въ какомъ-то оцѣпенѣніи. Лебеди, приплывшіе къ берегу, ожидая обыкновеннаго корма, еще сильнѣе напомнили ему прошедшее, исчезнувшее навсегда, со всѣми его свѣтлыми мечтами и великолѣпными надеждами.-- "Слишкомъ было оно счастливо, чтобъ долго продолжаться; слишкомъ чудно, чтобъ быть непритворнымъ!" вздыхалъ Альфредъ.
"Ахъ!" думалъ онъ "видно, такъ суждено! Не-уже-ли все мечта -- и красота, и жажда славы? Быть-можетъ, Гордонъ правъ. Онъ смѣялся надо всѣмъ. Я могу выучиться тому же современемъ. Это горькій урокъ, но запомнить его легко!"
Альфредъ былъ въ отчаяніи, какъ всякій въ подобныхъ случаяхъ; онъ не хотѣлъ вѣрить, чтобъ то чудное, повидимому, невинное и непритворное созданіе, которое онъ любилъ, была бездушная кокетка -- нѣтъ, это не могло быть! онъ не могъ такъ ошибиться. Однако, не ясно ли, что этотъ человѣкъ, неизвѣстно откуда явившійся, имѣлъ надъ нею болѣе власти, чѣмъ онъ? Не съ радостной ли поспѣшностью приняла она приглашеніе на прогулку вдвоемъ, и не опиралась ли она на него, какъ на друга, поощряя такимъ образомъ его ухаживаніе? Хотя эта мысль могла просто свести его съ ума, но онъ принужденъ былъ согласиться, что она имѣетъ основаніе. Потомъ онъ началъ развивать дикіе планы съ цѣлью, заставить ее раскаяться въ глупомъ выборѣ; такіе планы всегда рождаются, въ подобныхъ случаяхъ, въ головахъ тщеславныхъ влюбленныхъ, полагающихъ себя на что-нибудь способными. Сердце ему говорило, что онъ въ-состояніи достигнуть высшихъ почестей. И онъ рѣшился достигнуть ихъ; а тогда та самая красавица, съ вьющимися локонами, которая теперь смѣется надъ нимъ и предпочитаетъ ему обыкновеннаго свѣтскаго человѣка, какъ горько она будетъ упрекать себя за свою ошибку, увидя, что весь свѣтъ замѣтилъ сокровища ума и души въ ея отвергнутомъ поклонникѣ!
Было что-то успокоительное въ этой мысли. Онъ язвительно улыбнулся и поднялъ глаза, устремленные до-тѣхъ-поръ пристально на воду. Первое, что онъ увидѣлъ, была Эсѳирь Дальцель съ незнакомцемъ, поспѣшно приближавшаяся къ мѣсту, гдѣ онъ стоялъ; они были такъ заняты разговоромъ, что его не примѣтили. Ея чудные, нѣжные, голубые глаза были довѣрчиво обращены на ея спутника. Альфредъ замѣтилъ, что въ нихъ сіяло болѣе довѣрія, чѣмъ прежде, когда они были обращены на него. Незнакомецъ, съ своей стороны, казалось, смотрѣлъ на нее съ видомъ дружескаго покровительства.
Этого достаточно было, чтобъ взбѣсить нашего героя; но онъ еще услышалъ слова Эсѳири: "Ахъ, нѣтъ! онъ не надутый, не угрюмый это только благодаря особому случаю. Правда, теперь онъ кажется немножко-глупымъ", и чудная дѣвушка, которой юноша отдалъ все свое пламенное сердце, засмѣялась, и смѣхъ этотъ, какъ казалось Альфреду, отзывался кокетствомъ. Онъ болѣе не могъ вынести, кинулся въ глубь деревьевъ и побѣжалъ къ замку. Сначала онъ думалъ тотчасъ отправиться домой, но, чтобъ спасти приличія и, вмѣстѣ съ тѣлъ, отомстить, онъ рѣшился остаться.
Прибѣжавъ въ замокъ, одъ заперся у себя въ комнатѣ, сказавъ лакею, что будетъ очень занятъ и потому проситъ, чтобъ ему не мѣшали. Онъ положилъ оставить з а мокъ на другой день утромъ и обдумалъ всѣ подробности своего прощанія. Съ хозяиномъ и хозяйкой онъ простится просто, дружественно, хотя ему было очень-горько, что они участвовали въ развлеченіи человѣка, сдѣлавшагося его злѣйшимъ врагомъ. Съ Эсѳирью онъ простится холодно-вѣжливо, ледяно-равнодушно.
Принявъ подобное намѣреніе, онъ досталъ нѣсколько листовъ бумаги и началъ скоро писать, сперва въ прозѣ, потомъ и въ стихахъ. Увы! бѣлые листы издѣвались надъ нимъ: онъ не могъ передать имъ то, что желалъ. Нетерпѣливо набрасывалъ онъ на бумагу одно сердечное изліяніе за другимъ, исполненныя байроновскаго отчаянія и мизантропіи. Но всѣ его "прощай, и если навсегда" (Fare thee well and if for ever) далеко его не удовлетворяли. Съ одной стороны, какъ выраженіе прежней страсти, стихи были недовольно-пламенны, съ другой же, какъ выраженіе теперешняго равнодушія, они были слишкомъ-нѣжны.
Онъ хотѣлъ сказать что-нибудь такое, которое за одно показало бы все величіе его отчаянія и всю глубину его презрѣнія. Напрасно щелкалъ онъ пальцами по воротничку рубашки и запускалъ руки въ волоса: желанная мысль не озаряла его ума; онъ былъ чувствителенъ, гдѣ надо бы язвить, и нѣженъ, гдѣ слѣдовало карать. Онъ попробовалъ писать сонетъ, но это не удавалось. Страсть, выраженная въ такихъ ограниченныхъ размѣрахъ, была слишкомъ-ничтожна, чтобъ передать все величіе его горя, всю безграничность его презрѣнія.
Нѣтъ! онъ лучше напишетъ оду. И дѣйствительно, прошло много часовъ, а онъ все сидѣлъ и писалъ свою оду. Наконецъ она была кончена и онъ остался ею доволенъ; она выражала то, что онъ жаждалъ выразить: она "жгла морозомъ".
Онъ рѣшился проститься тихо, утромъ, съ Кавэндишемъ и Мэри; а при прощаніи съ невѣрной, но все же прелестной Эсѳирью, онъ сунетъ ей въ руку свою жгучую, леденящую оду. Обдумавъ хорошенько это намѣреніе, онъ кинулся на постель и провелъ послѣдніе часы ночи въ крѣпкомъ снѣ.