-- Я уже и то во зло употребилъ ваше гостепріимство, оставаясь такъ долго.
-- Во зло употребилъ наше гостепріимство? Каковъ!
-- Къ тому же я увѣренъ, что я нуженъ дома отцу. Его дѣла, вы знаете, разстроены, и онъ подумаетъ, совершенно-основательно, что съ моей стороны себялюбиво наслаждаться, тогда-какъ онъ занятъ тяжелой работой, въ которой я могу ему помочь.
-- Я сознаюсь, что тутъ есть основаніе. Это на тебя похоже, думать о другихъ, а не о себѣ; но что, если я скажу, что твой отецъ не ожидаетъ тебя сегодня и вовсе не будетъ считать тебя себялюбивымъ, если ты останешься у насъ еще день или два?
-- Конечно, я долженъ тебѣ вѣрить. Но я желалъ бы знать, твое ли это собственное мнѣніе, или ты имѣешь положительныя данныя? отвѣчалъ улыбаясь Альфредъ.
-- Имѣю, братъ, самыя положительныя данныя. Я встрѣтилъ твоего отца вчера вечеромъ недалеко отъ нашихъ воротъ; ты тогда занимался въ своей комнатѣ твоими смѣшными, таинственными занятіями. Отецъ твой прошелся далѣе обыкновеннаго, и хотя сказалъ, что желалъ бы имѣть тебя дома, но дня не назначалъ.
Разговоръ этотъ вовсе не походилъ на подготовленный наканунѣ Альфредомъ. Эсѳирь, при первомъ намекѣ о его рѣшимости оставить Гутонскій Замокъ, опустила глаза и не подымала ихъ во все продолженіе разговора; казалось она нашла что-то очень-занимательное въ рисункѣ скатерти. Альфредъ замѣтилъ это и немного успокоился. Ясно было, что она имъ интересовалась. Рѣчи, имъ приготовленныя, остановилась у него въ горлѣ: онѣ не соотвѣтствовали ни времени, ни случаю. Незнакомецъ повидимому уѣхалъ и все пошло постарому. Альфредова героическая рѣшимость казалась теперь, при дневномъ свѣтѣ, дикой и странной, хотя она совершенно соотвѣтствовала его романтическому настроенію вчерашняго вечера.
Кавендишъ замѣтилъ его нерѣшительность и прибавилъ въ полголоса, чтобъ одинъ Альфредъ его слышалъ:
-- Ну, братъ, не дуйся безъ причины. Вчерашній гость -- старинный и, замѣть, женатый пріятель миссъ Дальцель. Онъ самъ ея другъ, да еще мужъ ея любимой подруги Джуліи Деверо, и даже еслибъ былъ здѣсь, то тебѣ ни въ чемъ не могъ бы мѣшать. Лошади будутъ готовы черезъ десять минутъ. Ступай одѣвайся.
Альфредъ болѣе не дулся, но, конечно, его лицо и вся его фигура заслуживали эпитетъ, сорвавшійся наканунѣ вечеромъ съ губокъ, любимыхъ имъ болѣе всего на свѣтѣ. Не успѣлъ Кавендишъ кончить свое объясненіе, какъ на лицѣ Альфреда явилось такое "глупое" выраженіе удивленія, что Кавендишъ не выдержалъ и громко разсмѣялся. Обѣ дамы посмотрѣли на нихъ. Альфредъ тотчасъ выбѣжалъ изъ комнаты.