-- Сколько, спросилъ тихимъ голосомъ сэръ Джошуа Цаггстэфъ, у трехъ или четырехъ важныхъ джентльменовъ, одѣтыхъ въ черномъ:-- сколько времени мнѣ остается жить?
Огонь въ потукавшихъ глазахъ и гордая улыбка на губахъ его, при этомъ вопросѣ, представляли противоположность съ смертною блѣдностью его лица и общею слабостью и неподвижностью тѣла.
-- Можетъ-быть, отвѣчалъ одинъ изъ джентльменовъ:-- вы проживете еще двадцать четыре часа; но если у васъ есть какое-нибудь дѣло, требующее окончанія, то чѣмъ скорѣе вы за него приметесь, тѣмъ лучше,
-- Дѣло -- да! сказалъ умиравшій.-- Пододвиньте этотъ столикъ къ постели, поставьте на него лампу, принесите все нужное для письма, выньте изъ того ящика желѣзный ларчикъ, который вы тамъ найдете, и оставьте меня на нѣсколько часовъ.
Его желанія тотчасъ исполнили и медики удалились въ другую комнату. Какъ-скоро баронетъ остался одинъ, онъ схватилъ дрожащими руками бумагу и перо и началъ писать ревностно, быстро. Взглянемъ на него въ это время. Его изнуренное тѣло говоритъ цѣлую повѣсть страданій и мукъ. Когда мы его видѣли послѣдній разъ, здоровье его было сильно разстроено, однако его жизнь могла бы еще значительно продлиться, еслибъ не происшествія, случившіяся за педѣлю. Теперь онъ одинъ въ огромномъ своемъ домѣ, постоянно работая мозгомъ до самаго конца -- увы! умираетъ не смертью праведника, а одинокою смертью бездѣтнаго человѣка. Жена его давно въ могилѣ, благодаря жестокости мужа; единственный сынъ также лежитъ въ семейномъ склепѣ, а единственная дочь его изгнана изъ-подъ крова родительскаго неумолимою настойчивостью отца.
Ровно недѣля назадъ была горестная семейная сцена въ Колодезномъ Домѣ. Высокородный Артуръ, самолюбіе котораго было глубоко ранено постоянными отказами Августы, написалъ сэру Джошуа, отказываясь отъ предложеннаго союза, если миссъ Цаггстэфъ не дастъ своего согласія до извѣстнаго срока. Баронетъ, замѣнившій въ послѣднее время свою холодную вѣжливость суровымъ и строгимъ обращеніемъ, вбѣжалъ въ комнату дочери и, безъ дальнѣйшей церемонія, потребовалъ отъ нея, чтобъ она тотчасъ же сѣла къ столу и написала согласіе на предложеніе высокороднаго жениха. Августа отказывалась, сначала со слезами и мольбами, наконецъ, видя, что это не дѣйствуетъ -- съ холодною рѣшимостью. Это до-того взорвало ея отца, что онъ, въ первый разъ въ ея присутствіи, позволилъ себѣ припадокъ настоящаго бѣшенства, бывшаго ужасомъ покойной ея матери, Онъ поклялся страшною клятвою, въ сопровожденіи всевозможныхъ угрозъ, что, если въ-теченіе недѣли она не напишетъ требуемаго согласія, онъ ее выгонитъ съ проклятіемъ изъ своего дома и заставитъ просить милостыню, или околѣть съ голоду.
Августа не знала куда обратиться за помощью и спасеніемъ. Выдти за высокороднаго Артура она ни въ какомъ случаѣ не хотѣла. Свирѣпость отца гораздо-менѣе пугала ее, нежели, бывало, тихую, безвредную мать ея. У нея оставалась тётка; но приметъ ли она къ себѣ дочь, которая открыто ослушалась отца? Къ тому же, тётка ея такъ же стояла за этотъ аристократическій союзъ, какъ и отецъ; и Августа понимала, какой ударъ нанесетъ ея слабому разсудку вѣсть о погибели всѣхъ задушевныхъ надеждъ. Правда, была у нея еще подруга Джулія, болѣе не Деверо, ибо она уже нѣсколько времени, какъ вышла замужъ за майора Маннерса, того самаго господина, который такъ надоѣлъ Альфреду въ Гутонскомъ Замкѣ; но Августа никогда не видала майора и не знала, на сколько онъ будетъ сочувствовать своенравію дѣвушки, какъ бы жестоко и безразсудно ни было требованіе, побудившее ее къ ослушанію. Военные люди такъ привыкли къ слѣпому повиновенію, такъ привыкли требовать его отъ подчиненныхъ, что она не рѣшалась прибѣгнуть къ великодушію старой своей пріятельницы, прежде чѣмъ успѣетъ уговорить отца и получить отъ него согласіе на ея желаніе, если только что-либо подобное возможно.
День былъ съ утра дождливый, но потомъ разгулялся. Поплакавъ горько въ своей комнатѣ, она надѣла шляпку и шаль, и удалилась въ самую густую часть лѣса, разстилавшагося на цѣлую милю за домомъ. Съ вѣтвей еще капалъ недавній дождь, когда она пробиралась между ними; маленькіе дождевые потоки извивались, журча между камышами подъ ея ногами. Почти безсознательно она отворила дверь въ избу, стоявшую въ срединѣ лѣса; передъ нею была вычищена небольшая площадка для садика. Въ избѣ жилъ старый садовникъ изъ замка, съ женою Бетси, бывшею тамъ же въ услуженіи.
Едва Августа отворила дверь, какъ старуха бросилась къ ней на встрѣчу съ выраженіемъ неподдѣльнаго участія и сочувствія на загрубеломъ лицѣ: Августа до-того была тронута, что не могла удержать сильнаго потока слезъ.
-- Милая моя барышня! вскричала старая нянька, подбѣгая къ Августѣ и цалуя ея руку.-- Что съ вами, голубка? Кто васъ обидѣлъ, что вы такъ горько заливаетесь? Господь Богъ благослови васъ и осуши ваши слезки. Подойдите поближе, моя красавица, и разскажите мнѣ все! Потомъ, обратясь въ сторону, она прибавила:-- Биль! сходи-ка ты въ хлѣвъ да посмотри, что тамъ коровки подѣлываютъ. Чего ты тутъ торчишь, разиня ротъ?