Когда онъ опять пересталъ хохотать, мистеръ Микинсъ началъ:
-- Увѣряю васъ, я нахожусь въ совершенномъ невѣдѣніи насчетъ причины вашей веселости. Я совершенно чужой въ этой сторонѣ и, схѣдовательно, ваша веселость не можетъ относиться ко мнѣ; это совершенно невозможно, такъ-какъ я пріѣхалъ только вчера. Я между-тѣмъ, вы, кажется,-- ожидали кого-то, потому-что, какъ только я постучался въ дверь, меня тотчасъ впустили, не спросивъ, ни какъ меня зовутъ, ни по какому дѣлу я пришелъ.
-- Что намъ за нужда до имени и дѣлъ?
-- Совсѣмъ никакой, еслибъ вашемъ гостемъ былъ старый знакомый или другъ; но я ни то, ни другое и слѣдовательно...
-- Я знаю это очень-хорошо. Ну, такъ что жъ?
-- Ну, такъ я ничего не могу понять. Увѣряю васъ, что тутъ должна быть ошибка, потому-что...
-- Никакой нѣтъ ошибки, кой чортъ! Хи-ха-ха! сказалъ положительно старикъ.
-- Но, любезный сэръ, разсудите: невозможно, чтобъ вы знали меня или что-нибудь касающееся до меня. Ваша веселость, безъ всякаго сомнѣнія, имѣющая основаніе въ вашихъ собственныхъ мысляхъ, не можетъ имѣть никакого отношенія къ моимъ дѣламъ, хотя мое присутствіе здѣсь, очевидно, служитъ причиною ея, такимъ или другимъ образомъ, который составляетъ для меня совершенную тайну.
-- Не говорите этого, не говорите, или вы опять заставите меня расхохотаться, умолялъ старикъ.-- Вотъ что значитъ старость, прибавилъ онъ чрезъ минуту:-- нельзя и посмѣяться, какъ бывало въ молодости. Моя старая голова разболѣлась отъ того, что я такъ много хохоталъ.
-- Увѣряю васъ, что тутъ должна быть какая-нибудь ошибка.