-- Но, можетъ-быть, другъ мой не такъ чуждъ вамъ, какъ вы думаете. Это знаетъ? Истина страннѣе нежели вымыселъ. Мы всѣ знаемъ, что родственники, о которыхъ прежде мы никогда не слыхали, являются вдругъ неизвѣстно откуда. А родственникъ или нѣтъ, кто знаетъ, можетъ-быть, мистеръ Доррель усыновитъ вашихъ статныхъ сыновей, или одну изъ вашихъ хорошенькихъ дочерей. Я увѣренъ, что они статны и хороши -- хотя я не имѣю удовольствія знать ихъ -- если похожи на своихъ почтенныхъ родителей? и маленькій джентльменъ съ пріятностью поклонился.-- Кто знаетъ, можетъ-быть, онъ усыновитъ котораго-нибудь изъ нихъ и оставитъ все свое имѣніе своему пріемному сыну или дочери? Такія вещи случались и могутъ случиться опять. И въ такомъ случаѣ ничего не можетъ быть вѣроятнѣе, особенно если окажется, какъ я подозрѣваю, что между вами существуетъ хотя дальнее родство.
-- Конечно, этого знать нельзя, сказала старая леди, увлеченная материнскою любовью и энтузіазмомъ маленькаго джентльмена.-- Что жь показать ему, какъ пишется мое имя, вреда не можетъ быть.
Говоря такимъ-образомъ, она сняла заботливою рукою большую Библію съ полки, съ умиленіемъ развернула ее на первой страницѣ, гдѣ рукой ея отца было написано ея имя, во главѣ списка дѣтей ея, съ числами рожденія и крещенія. Это была старинная фамильная Библія, которая перешла къ ней въ руки послѣ смерти ея родителей, такъ-какъ она была старшая изъ трехъ дочерей.
Мистеръ Микинсъ разсмотрѣлъ внимательно смиренную запись и торжествовавшая улыбка, которую онъ хотѣлъ сдѣлать пріятною, пробѣжала по его рѣзкимъ чертамъ.
-- Могу я попросить васъ списать это? сказалъ онъ, указывая на ея собственное имя.
-- Конечно; вреда въ этомъ не будетъ, отвѣчала она.
Сдѣлавъ нѣсколько извиненій насчетъ своего слабаго зрѣнія и дрожавшей руки, старуха, которой мужъ принесъ перо, чернила и бумагу, принялась за тяжелый трудъ писать свое дѣвичье имя. Мистеръ Микинсъ пристальнымъ взоромъ наблюдалъ за каждымъ штрихомъ пера, когда непривычными и неуклюжими пальцами старая леди медленно выводила буквы; пока не явился слѣдующій образецъ шестидесятилѣтней каллиграфіи: Сара Дёррёль.
Автографъ былъ написанъ на тонкой сѣрой бумагѣ, но тѣмъ не менѣе былъ драгоцѣненъ для мистера Микинса. Только-что высохли чернила, онъ вынулъ бумажникъ огромнаго размѣра и положилъ документъ во внутренній картонъ такъ заботливо, какъ-будто это былъ банковый билетъ въ тысячу фунтовъ. Холодная тѣнь подозрѣнія распространила на чертахъ старой леди ихъ прежнюю обычную суровость при этомъ осторожномъ кошачьемъ движеніи маленькаго человѣчка; но она не сказала ничего. Наконецъ, мистеръ Микинсъ всталъ проститься. Онъ выразилъ удовольствіе, что познакомился съ такою достойною четой, свою признательность за ихъ гостепріимство, свою радость при сдѣланномъ открытіи и свою надежду, что онъ можетъ вдругъ обязать двухъ друзей.
-- Почему знать?... почему знать?... были послѣднія слова маленькаго джентльмена, и легкой поступью и съ еще-болѣе легкимъ сердцемъ, такъ-такъ онъ достигъ своей цѣли, не возбудивъ подозрѣнія, онъ исчезъ изъ теплаго пріюта Суартмурскаго Замка.
"Почему знать?" Вопросъ короткій, который сдѣлать легко, но онъ способенъ вызвать самый пространный отвѣтъ.