Разсказаны были многія другія странныя исторіи, которыя Альфредъ слушалъ съ напряженнымъ вниманіемъ. И хотя отецъ часто предостерегалъ его прежде, что хотя люди, разсказавшіе такія чудныя исторіи, были очень-добрые и очень-благочестивые, по весьма-несвѣдующіе, мальчикъ настойчиво вѣрилъ имъ такою же твердой вѣрой, какъ и сами разскащики.
Вечеромъ дѣтей не взяли въ капеллу, а оставили съ няней. У ней, однако, было на рукахъ много другаго дѣла, и уложивъ младшаго ребёнка въ колыбель, она оставила другихъ дѣтей подъ надзоромъ "Эшэма" бульдога, а сама отправилась въ кухню разговаривать съ однимъ молодымъ наборщикомъ, который имѣлъ большую привлекательность въ ея глазахъ.
Альфредъ устроилъ себѣ каѳедру изъ огромныхъ книгъ своего отца, вскарабкался на скамейку и сказалъ проповѣдь съ весьма-живописными тѣлодвиженіями сестрѣ своей, толстенькому Гэрри, который, обнявъ ручонкой собаку, пристально устремилъ на брата свои черные, большіе глаза.
Когда мистеръ и мистрисъ Стаунтонъ воротились домой, день окончился молитвой, а дѣтей отослали спать.
ГЛАВА VI.
Альфредъ начинаетъ битву жизни и находитъ, что ей дано справедливое названіе.
Альфреду Стаунтону было ровно восемь лѣтъ, когда отецъ, считая необходимымъ подвергнуть его строгой школьной дисциплинѣ, взялъ его съ собою въ одно прекрасное весеннее утро и, послѣ многочисленныхъ увѣщаній, оставилъ на нѣжномъ попеченіи мистера Тайсона, содержателя школы, съ сотнею другихъ учениковъ. Мальчикъ очень-хорошо зналъ, что онъ воротится вечеромъ домой; но отчаяніе его было неописанно, когда отецъ оставилъ его въ школѣ и онъ первый разъ въ жизни очутился между чужими. Это было начало новой, тягостной и важной главы въ его карьерѣ. Грубый языкъ многихъ мальчиковъ составлялъ непріятный контрастъ съ приличіемъ и благопристойностью его благочестиваго дома, а капризы и часто безпричинный гнѣвъ начальника, вспыльчиваго человѣка, которому все было ни почемъ, вовсе не поправили дѣла. Сначала его обижали и мучили его товарищи, потому-что, будучи чрезвычайно-чувствителенъ, онъ показывалъ, что слишкомъ-больно чувствовалъ ихъ поддразниванья и насмѣшки. Это, однако, наконецъ прошло. Учители любили его, потому-что у него были быстрыя способности, и строго его наказывали, потому-что онъ былъ лѣнивъ. И продолженіе четырехъ лѣтъ, по-крайней-мѣрѣ, его сѣкли гораздо-чаще всѣхъ другихъ мальчиковъ, потому-что, при такихъ способностяхъ, которыя могли доставить ему первое мѣсто въ классѣ, еслибъ онъ захотѣлъ, онъ обыкновенно оставался чуть не послѣднимъ.
Прежде чѣмъ онъ вступилъ въ школу, онъ два года бралъ частные уроки, а въ школѣ, кромѣ обыкновенныхъ отраслей англійскаго воспитанія, онъ долженъ былъ учиться и полатини и погречески. Бѣдняжка! трудненько ему приходилось первое время и отъ трудныхъ уроковъ, и отъ обиды товарищей, и отъ придирчивости учителей. Впрочемъ, это принесло ему пользу: это притупило слишкомъ-чувствительные его нервы, укрѣпило умъ и придало рѣдкую силу терпѣливости организаціи, необыкновенно-деликатной. Кромѣ-того, школа имѣетъ свою привлекательность съ своими разнообразными и шумными играми, между которыми первое мѣсто занималъ кулачный бой.
Альфредъ Стаунтонъ избѣгалъ серьёзной драки, зная очень-хорошо, что это дойдетъ до ушей его родителей и непремѣнно огорчитъ ихъ. Мужества у него было вдоволь, но онъ трепеталъ даже мысли огорчить отца и мать.
Однако не происходило ни одной драки въ эти четыре года, гдѣ онъ не былъ бы заинтересованнымъ зрителемъ. Онъ примѣчалъ и критиковалъ каждый ударъ. Знаніе его въ этомъ отношеніи было совершенно теоретическое, но все-таки это было знаніе, и легко могло, какъ думалъ Альфредъ, быть приложено къ практикѣ, если представится случай.