"Какая ночь!" повторила она. "Начинаю думать, что онъ не придетъ. Ну, если что-нибудь случится съ нимъ, если неравно онъ пойдетъ?"
Съ горькимъ смѣхомъ _ захлопнула она дверь и продолжала разсуждать:
"Этотъ вѣтеръ навѣрно охолодитъ кровь его. Стихіи не дѣлаютъ различій. Нынѣшнюю ночь, вѣроятно, сотни, а, можетъ-статься, и тысячи потонутъ въ морѣ. Много матушкиныхъ сынковъ увидятъ передъ собою ихъ старый домъ, прежде чѣмъ захлебнутся отъ соленой воды; много мужей и отцовъ почувствуютъ руки своихъ женъ или дѣтей вокругъ своей шеи, прежде чѣмъ опустятся въ мрачную пучину. Очень-благодѣтельна природа, очень! Послушайте-на съ какою любовью шепчетъ она тамъ человѣческимъ сынамъ! Но съ нимъ ничего не случится: онъ самъ о себѣ заботится, предоставляя природѣ заботиться о дуракахъ".
На лицѣ этой насмѣшницы было страшное выраженіе. Огонь горѣлъ ярко, освѣщая опрятную мебель смирённой комнатни; полки съ глиняной посудой, окорока, говорившіе объ изобиліи; рѣзной буфетъ, въ которомъ стояла пара стакановъ и рюмокъ; огромный черный котъ лежалъ передъ каминомъ, положивъ свою широкую морду на переднія лапы; но самый замѣчательный предметъ въ комнатѣ была сама хозяйка. Ростъ ея былъ высокій и повелительный. Лицо носило слѣды красоты давно-поблекшей, и страстей, которыя еще болѣе лѣтъ измѣнили черты. Носъ и подбородокъ были необыкновенно-остры, но характеръ ея болѣе всего обнаруживался для проницательнаго наблюдателя въ быстрыхъ, сверкавшихъ, замѣтныхъ глазахъ и тонкихъ, безстрастныхъ губахъ.
По понятіямъ сельскихъ жителей, она, казалось, "ни въ чемъ не нуждалась"; но тонъ ея голоса показывалъ неудовольствіе; когда же она была въ гнѣвѣ, голосъ ея былъ тихъ, глубокъ, твердъ, съ сосредоточенной силою выраженія.
-- Страшная она женщина, говорила Мэри Додъ своей сосѣдкѣ Пэгги Бэкеръ объ обитательницѣ уединеннаго домика на краю степи. Недавно я застала, что она пьетъ горячій виски вмѣсто чая, такъ-себѣ преспокойно.
-- Да, да! точно, она страшная женщина. Мнѣ сдается, что у ней на совѣсти что-то лежитъ. Однѣ непріятности не заставятъ женщину жить этакъ, одной-одинёшенькой, и ненавидѣть своихъ ближнихъ, отвѣчала Пегги.
-- Непріятности! Какія непріятности были у ней? На ея блѣдномъ лицѣ виднѣется грѣхъ, а не непріятности. Что до этого, что она ни въ чемъ не нуждается? она лежитъ на терновомъ ложѣ и завидуетъ нищему, который валяется на соломѣ.
Разговоръ этотъ происходилъ въ ближайшемъ домѣ, за три четверти мили; а та, о которой шла рѣчь, сидѣла-себѣ передъ одинокимъ каминомъ, съ безпокойствомъ и съ нетерпѣніемъ ожидая гостя.
"Ахъ, ты бѣдный Томъ!" обратилась она къ черному коту: "счастливецъ ты, Томъ: ничего-то ты не дѣлаешь, а какое досталось тебѣ житье! Лошадь, которая трудится цѣлый день подъ вѣтромъ и дождемъ, бьютъ, когда у ней силъ не хватаетъ, и отдаютъ кожевникамъ, когда она не можетъ болѣе трудиться. Человѣкъ, работающій для своего хозяина, сколько получитъ брани, оскорбленій отъ того, кто воображаетъ, что, платя ему жалованье, котораго едва достаетъ на то, чтобъ держать душу въ тѣлѣ, онъ можетъ топтать ногами своего работника. Благодари твою судьбу, Томъ, что ты родился котомъ, а не человѣкомъ".