Котъ прищурилъ глаза, полизалъ свои лапы и замурлыкалъ.
"Да, Томъ, счастливецъ: и тепло тебѣ и сытно, а платить за это не надо. Лижи себѣ лапки сколько хочешь, не боясь ни закона, ни угрызеній -- не такъ ли, старикашка... Ага! это что?" сказала она, услыхавъ, что захрустѣлъ снѣгъ отъ приближавшихся шаговъ.
Недолго ждала она отвѣта: послышался сильный стукъ въ дверь, которая немедленно была отворена; вошелъ мужчина, носящій на себѣ неоспоримые слѣды продолжительнаго пребыванія подъ бурей.
-- Я знала, что ты придешь, Робертъ, несмотря на погоду.
-- На погоду, матушка? Какое мнѣ дѣло до погоды, или какое дѣло погодѣ до меня? Я не солдатъ, не матросъ, стало-быть, погода не можетъ ни составить мое счастье, ни испортить его.
Въ это время говоривши стряхивалъ снѣгъ и, снявъ теплый сюртукъ и шляпу, обнаружилъ станъ необыкновенно-симетрическій, и лицо, которое поразило бы даже писаря, занимающагося въ конторѣ спѣшнымъ дѣломъ, и заставило бы его взглянуть опять на это лицо. Его нельзя было назвать рѣшительно-прекраснымъ, хотя черты были правильны. Каждый увидалъ бы съ перваго взгляда, что эти два обитателя котэджа на краю степи въ эту бурную декабрскую ночь были мать и сынъ. Въ физіономіи былъ тотъ же очеркъ, то же общее выраженіе, та же жестокость въ глазахъ и на губахъ. Но въ сынѣ эти качества были гораздо-поразительнѣе, нежели въ матери, потому-что голова его могла бы служить образцомъ для скульптора. Хотя лобъ былъ массивно-великъ, но его необыкновенная величина не столько поражала наблюдателя съ перваго взгляда, сколько его красота, его изумительная сила, его умственное развитіе и его мраморная бѣлизна. Лицо вообще было блѣдно, а глаза, хотя очень-небольшіе, останавливали вниманіе немедленно; они не имѣли тревожной бѣглости глазъ матери, но проницали васъ насквозь и, казалось, могли прочесть всѣ ваши мысли и намѣренія. А тонкія губы, которыя, еслибъ эта голова и это лицо принадлежали Гёте и Байрону -- а они могли принадлежать, судя по умственному развитію, виднѣвшемуся въ нихъ -- дрожали бы отъ волненія и трепетали бы отъ страсти, теперь не дрожали и не трепетали, потому-что никакія сердечныя наслажденія никогда не потрясали этихъ нервовъ, и губы всегда оставались сжаты и тверды, какъ мраморъ. Можетъ-статься, несправедливо было бы назвать ихъ жестокими, какъ губы матери, потому-что въ нихъ вовсе не было никакого выраженія. Тѣнь серьёзности было обыкновенное выраженіе, виднѣвшееся на этихъ чертахъ, когда онѣ были спокойны; но такъ сильна была воля разума въ этомъ человѣкѣ, что онъ могъ играть на своихъ чертахъ, какъ на инструментѣ, и заставлять ихъ принимать такое выраженіе, какое ему хотѣлось напечатлѣть на нихъ. На лицѣ онъ могъ выражать всѣ страсти, но глаза и губы были выше его вліянія. Лицо могло сіять улыбками; но глаза никогда не теряли своей бдительности, а губы -- своей каменной неподвижности.
Хотя ему было не болѣе двадцати-пяти лѣтъ, посторонній могъ бы принять его за тридцати-пяти, или сорокалѣтняго человѣка. Очевидно, въ немъ никогда не было юности. Ночныя занятія также произвели свое дѣйствіе. Молодой человѣкъ много читалъ, много думалъ, много дѣлалъ; и думы, чтеніе, дѣла оставили послѣ себя свой отпечатокъ, какъ они оставляютъ всегда, и придали чертамъ зрѣлость и неподвижность, на которыя, но лѣтамъ, они не имѣли права.
-- Увѣренъ ли ты, Робертъ, что о твоемъ посѣщеніи никто не узнаетъ? сказала старуха, придвигая столъ, два стула и наливая въ два стакана что-то изъ бутылки, а потомъ прибавя еще къ этому горячей воды и сахару:-- ты долженъ остерегаться.
Сынъ.-- Я знаю это какъ-нельзя-лучше.-- Видали вы когда, чтобъ я не остерегался, матушка, съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ мнѣ минуло восемь лѣтъ?
Мать.-- Не могу сказать, чтобъ видала; но прежде никогда не нужно было остерегаться до такой степени. Увѣренъ ли ты, что сэръ Джошуа не узнаетъ о твоемъ отсутствіи изъ замка.