Альфредъ ничего не ѣлъ въ этотъ день съ самаго утра. Теперь былъ уже шестой часъ, голова его горѣла, отчасти отъ волненія, отчасти отъ физическаго истощенія, но болѣе всего, вѣроятно, отъ холода, который пригналъ всю кровь къ головѣ, а его тащили по вьюгѣ, около двухъ миль.
Ослѣпленный снѣгомъ, почти безчувственный, едва-сознававшій куда онъ пришелъ и откуда очутился онъ въ присутствіи своего отца и семейства, и немедленно былъ уложенъ въ постель. Съ нимъ сдѣлалась горячка, и одно время думали, что жизнь его въ опасности. Наконецъ, однако, по милости хорошаго сложенія, нѣжныхъ заботъ и искуснаго теченія, онъ постепенно выздоровѣлъ.
Ннногда, однако, Альфредъ не забывалъ своего бреда, этого оцѣпенѣнія для внѣшнихъ впечатлѣній и страшной дѣятельности воображенія, каждое движеніе котораго было новой мукой, котораго каждый шопотъ былъ пыткой. То ему представлялось, будто онъ сидитъ съ Мэри Понтефратъ, и вплетаетъ полевые цвѣты въ ея волосы и смотритъ въ лицо ея съ улыбкой; вдругъ она превратилась въ отвратительную вѣдьму; то ему казалось, будто онъ спитъ и ему снятся печальные сны; онъ дѣлаетъ усиліе, чтобъ проснуться, и вотъ его маленькіе братья стоятъ около его постели и грустно смотрятъ ему въ лицо. Узнавъ ихъ, онъ старается улыбнуться, но опять дѣйствительность уступаетъ мѣсто созданіямъ его воображенія, и они дѣлаются мучительными и страшными видѣніями. Иногда къ нему возвращалось сознаніе: онъ узнавалъ каждый знакомый предметъ въ комнатѣ, слышалъ съ удовольствіемъ тихую походку матери; но пока онъ смотрѣлъ съ улыбкой на губахъ, она замѣнилась выраженіемъ ужаса, потому-что вдругъ онъ началъ падать въ бездонную пучину -- внизъ, все внизъ, сквозь волнистый туманъ, смыкавшійся вокругъ него и надъ нимъ по мѣрѣ того, какъ онъ падалъ -- далеко, такъ далеко, что едва можно было различить, разстилался его родной городъ, домъ его отца, къ которому онъ спускался съ страшной быстротой, пока опять не проснулся. Вѣтеръ, поднимавшій занавѣсъ его кровати, былъ первымъ предметомъ дѣйствительнаго міра, который онъ началъ сознавать, но тоже только на одну минуту, потому-что занавѣсы замѣнились тѣмъ мрачнымъ и нахмуреннымъ небомъ, на которое онъ смотрѣлъ въ день катастрофы; и пока онъ смотрѣлъ, небо раскрылось и онъ увидалъ пожаръ; дымъ поднимался клубами и полузакрывалъ краснаго демона, носившагося надъ своей добычей. Потомъ видѣніе перемѣнилось: небо опять почернѣло, молнія засверкала съ ослѣпительной быстротою и раздались раскаты грома. Молнія сверкала все сильнѣе-и-сильнѣе, громъ гремѣлъ безпрерывно, и пламя какъ-будто обхватило мозгъ мальчика.
Но наконецъ, какъ мы сказали, Альфредъ выздоровѣлъ. Отрадно было ему теперь засыпать, не боясь впасть въ тяжелый сонъ, населенный ужасами, страшными образами, а еще- пріятнѣе, если возможно, просыпаться отъ спокойнаго сна и находить отца, мать, братьевъ и сестру возлѣ своей кровати, съ прохладительнымъ питьемъ и безвредными лакомствами для возбужденія апетита.
Когда онъ выздоровѣлъ на столько, что могъ ходить по комнатѣ, отецъ однажды увѣдомилъ его, что онъ уже не будетъ ходить болѣе въ школу мистера Тайсона. Во время его болѣзни мистеръ Стаунтонъ условился съ содержателемъ школы въ Уарвикширѣ для немедленнаго поступленія Альфреда, какъ только здоровье позволитъ ему выдержать дорогу. Великъ былъ восторгъ мальчика при этихъ извѣстіяхъ. Перемѣна такъ дорога сердцу въ ранней юности, которая, въ избыткѣ жизненности, любитъ перемѣны самаго сильнаго свойства и смотритъ на каждое измѣненіе какъ на необходимое улучшеніе. А мы, которые постарше и знаемъ по опыту, что перемѣна часто значитъ просто переходъ отъ худаго къ худшему, тоже не можемъ обойтись безъ пріятныхъ неожиданностей, которыя она приноситъ. Состарѣвшись, мы любимъ прежнія лица; но въ возмужаломъ возрастѣ не можемъ смотрѣть на нихъ съ прежними чувствами. Это вѣрно, что мы никогда не можемъ глядѣть дважды на одинъ и тотъ же предметъ съ одинаковымъ впечатлѣніемъ.
Торжествующая радость мальчика очень измѣнилась бы, еслибъ онъ зналъ заранѣе, какую печаль суждено ему испытать, когда, въ одно прекрасное утро, рано весною, чемоданъ его былъ уложенъ, карманы наполнены, приличныя наставленія даны, и отецъ привелъ его въ свой кабинетъ, набожно призвалъ на него божіе благословеніе; онъ благословилъ его, отвелъ къ матери, къ сестрѣ и братьямъ проститься. Еслибъ онъ зналъ, какъ будетъ тосковать его сердечко, когда отецъ посадилъ его въ дилижансъ, далъ на чай кондуктору, чтобъ мальчикъ былъ бережно доставленъ въ Лэнкэстеръ и также съ нимъ простился; еслибъ онъ зналъ, какую тоску будетъ онъ испытывать по дому и роднымъ въ одинокую ночь, которую онъ провелъ въ Лэнкэстерѣ; еслибъ онъ зналъ, съ какимъ замираніемъ сердца на слѣдующій день сядетъ онъ въ вагонъ желѣзной дороги, куда проводилъ его пріятель его отца, которому былъ онъ порученъ въ Лэнкэстерѣ, и когда онъ все далѣе-и-далѣе удалялся отъ своего дома, отъ родныхъ, въ какую-то невѣдомую область, въ какое-то невѣдомое будущее, чтобъ очутиться наконецъ между чужими... Онъ этого не зналъ. И хорошо для насъ, что веселое будущее, которое радостно представляется намъ при нашей любви къ перемѣнѣ, скрыто отъ насъ облакомъ, что эта скользящая фигура фортуны, за которой многіе изъ насъ такъ гоняются, закутана и не показываетъ своего морщинистаго лица, пока мы не обгонимъ ее и не перестанемъ о ней заботиться!
ГЛАВА XII.
Занятіе мистера Роберта Гордона въ Колодезномъ Домѣ.
Прошло около четырехъ лѣтъ послѣ происшествій, разсказанныхъ въ послѣдней главѣ. Мы просимъ читателя сопровождать насъ въ великолѣпный замокъ сэра Джошуа Цагстеффа въ Йоркширѣ, извѣстнаго подъ названіемъ Колодезнаго Дома. Мы должны просить прощенія у читателя, что проведемъ его мимо великолѣпныхъ комнатъ, говорившихъ, можетъ-статься, болѣе объ огромномъ богатствѣ, нежели объ утонченности вкуса, гдѣ обыкновенно принимали гостей, введемъ его въ небольшую комнату, мебель которой проста до крайности, но вмѣстѣ съ тѣмъ необыкновенно-чиста и опрятна.
Комната открывается на корридоръ, который ведетъ въ великолѣпныя комнаты мильйонера. Стѣны уставлены книгами, одно названіе, которыхъ было бы противно для ректора Геро. Тутъ множество поэтическихъ произведеній; есть и сочиненія о политической экономіи, ученые трактаты на всѣхъ новѣйшихъ языкахъ; но главный составъ библіотеки заключался въ сочиненіяхъ философско-политическаго характера и трактатовъ о нравственности, мораль которыхъ едва-ли пришлась бы по вкусу образцовымъ людямъ. Гобсъ, Юмъ, Болингброкъ стояли рядомъ съ Дидро, Кондильякомъ, Кабанисомъ и другими новѣйшими философами Франціи и Германіи.